Шрифт:
У нее и мысли не возникало о продаже. И деньги ей были не нужны. После смерти отца осталось вполне достаточно. Она прекрасно могла на эти деньги прожить. Вообще-то ей на всю жизнь хватило бы.
И Флора никогда не придет и не потребует свою долю.
Глава 4
Самое трудное – это вытерпеть запах. Флора узнавала его с того самого лета, когда подрабатывала в женской психиатрической больнице. Запах мастики, немытых волос и воды из-под цветов.
Теперь этот запах сидел и в ней.
Правда, по сравнению с тем, что она себе представляла, по ночам было не так страшно, никто не пытался с ней общаться, и ей не надо было участвовать ни в каких групповых занятиях.
Мысли я сохраню для себя, до моих мыслей вы никогда не доберетесь. Там, внутри, – я, Флора Дальвик, да, у меня есть полное имя, я – личность, а человека по имени Флора Дальвик я защищаю своим телом, каким бы хрупким и истощенным оно ни казалось. В нем все же есть и мозг, и мысли, как у каждого живого человека.
Эти молодые женщины, а они все молодые по сравнению с Флорой, так торопливы в движениях, словно своей суетливостью они хотят подстегнуть рабочий день, чтобы он побыстрее прошел. И они смогут кинуться к своим шкафчикам в раздевалке, стянуть форменный халат и белые брюки и окунуться в личную жизнь. Пойти домой.
Конечно, в отделении и по ночам кто-нибудь дежурит, но они редко мешали, лишь появлялись тенями да переворачивали ее. Она знала, когда откроется дверь, и была готова.
Они начали приходить чаще после того, как какая-то девчонка из дома престарелых в городке Сольна подняла шум, что со стариками плохо обращаются. Телеканал ABC крупным планом дал пролежни и почерневшие пальцы ног, а девушка получила какую-то награду за смелость. Много говорилось об ее гражданском мужестве.
Что до Флоры, то событие это привело к тому, что белые брюки ворочали ее теперь каждый день, даже по выходным – особенно по выходным, поскольку на них приходился основной наплыв посетителей, так вот, Флору поднимали точно мачту, затем усаживали в инвалидное кресло, пристегивали ремнями. Они причесывали ее жидкие волосы, заплетали их в две косицы. Она никогда не заплетала волосы в косу. Это ведь не ее стиль.
А какой у нее был стиль?
Она все больше об этом забывала.
Ей было тридцать три года, когда она переехала в дом Свена Дальвика и его почти пятилетней дочери. Они со Свеном были коллегами. А точнее, она работала секретаршей у директора Дальвика, выполняла разные его поручения.
Секретарша начальника. Существует ли сегодня такая профессия? Она ею гордилась, сначала училась в гимназии в секретарском классе, а потом на специальных курсах. Ни у кого из ее знакомых не было более честолюбивых планов. Ровесницы ее повыскакивали замуж почти сразу после школы, нарожали детей.
А она? Почему ей не встретился симпатичный молодой человек, за которого она могла бы выйти замуж? Ответа на это у нее толком не было. Шли годы, а «избранник» все не появлялся. Конечно, предложения разного толка поступали, причем довольно много, особенно в тот период, когда она часто ходила на разные танцульки в городе, или в своем районе. Туда стекались парни со всего Стокгольма, а она в деталях изучила географию окрестных и укромных уголков, куда запросто могла бы заманить кого-нибудь, будь у нее такое желание. Как у ее подруг.
Но Флора находила это вульгарным. К тому же она волновалась, как бы городские парни не начали переглядываться у нее за спиной. Не приняли бы ее за обычную деревенскую девку.
Она ведь была не такая. Она была другая.
Она лежала на спине и смотрела в потолок. Женщина на соседней кровати умирала. Белые брюки поставили между кроватями ширму, но звук смерти ширмой не закроешь. Они думали, что Флора не понимает.
Флора слушала затрудненное дыхание женщины, интервалы между вдохами все увеличивались. Умирающая была совсем старухой, ее и доставили сюда уже в плохом состоянии, недели две назад. Настал ее час покинуть земную жизнь, как-никак – изрядно за девяносто.
Сын женщины бродил по палате, не в состоянии усидеть на месте. И ведь тоже старик. Войдя в палату, он кивнул Флоре, хотя и не знал, заметила ли она его. Ей удалось кивнуть в ответ.
Он забормотал что-то, обращаясь к белым брюкам, об отдельной палате, а они объяснили, что сожалеют, но палату предоставить не могут. Не хватает мест, учреждение переполнено. Потом голоса стали тише, и Флора догадалась, что речь идет о ней.
Похоже, что у сына что-то болело, Флора слышала, как он постанывает за ширмой. При каждом его стоне дыхание матери учащалось, дрожало, словно она хотела вернуться в то время, когда могла утешить сына.