Шрифт:
Неоконченную поэму «Моряк» (1832) исследователи называют байронической — наверное, потому, что ей предпослан эпиграф из «Корсара» Байрона.
Между тем этот небольшой «отрывок» — очень личного характера: Лермонтов, хотя поначалу и следует байроновским мотивам, пишет, без сомнения, своё,более того — себя.
«Море», «волны», «воля» — в этих образах он передаёт свою душу, своё растворение в природе, своё глубокое родство со стихией, будь то безмерный океан, или бесконечные его волны, или голубое небо и вольный воздух.
О детстве говорить не стану. Я подарён был океану, Как лишний в мире… ………………………… Я всё имел, что надо птице: Гнездо на мачте меж снастей! Как я могущ себе казался, Когда на воздухе качался, Держась упругою рукой За парус иль канат сырой; Я был меж небом и волнами…Это всё о состоянии полёта по волнам внутренней стихии, несущей поэта в океане жизни; о его уединённой обособленности в миру по причине принадлежности иным началам, нежели мирской быт. Тут сквозит — бытие…
Мой кров стал — небо голубое, Корабль стал — родина моя…Отсюда происхождением и лермонтовское понимание природы: оно отнюдь не только очеловечивание её, а слияние с ней, сроднённость. Недаром он, как о своём,себе присущем, пишет о морских волнах:
Я их угадывал движенья, Я понимал их разговор, Живой и полный выраженья; В нём были ласки и укор, И был звучней их звук чудесный, Чем ветра вой и шум древесный! И каждый вечер предо мной Они в одежде парчевой, Как люди, гордые являлись; Обворожён, я начал им Молиться, как богам морским, И чувства прежние умчались С непостижимой быстротой Пред этой новою мечтой!.. ……………………………… И в море каждая волна Была душой одарена…Волны напоминают молодому поэту дев молодых,стихия души отвечает стихии любви, одна отражается в другой.
И хотя дальше вновь идут строки о волнах, но эти стихи можно отнести и к заветным сердечным чувствам:
Я обожатель их свободы! Как я в душе любил всегда Их бесконечные походы Бог весть откуда и куда; И в час заката молчаливый Их раззолоченные гривы, И бесполезный этот шум, И эту жизнь без дел и дум, Без родины и без могилы, Без наслажденья и без мук; Однообразный этот звук, И, наконец, все эти силы, Употреблённые на то, Чтоб малость обращать в ничто!Слиянность душевной стихии с вечными стихиями земли и неба, по Лермонтову, и есть истинная воля…
Эта недописанная ранняя поэма, по сути, один из набросков того душевного состояния, что впоследствии Лермонтов с потрясающей яркостью выразит в зрелой поэме «Мцыри».
Как быстро повзрослел Лермонтов в Москве — и прежде всего умом!.. Давно ли он писал «любезной тётеньке», Марии Акимовне Шан-Гирей, полудетские письма… — и вот, в феврале 1831 года, ещё не достигнув семнадцати, он, «воспламенённый» её письмом, где не по делу задевается Шекспир, вступается «за честь его», высказывая удивительно зрелые мысли:
«Если он велик, то это в „Гамлете“, если он истинно Шекспир, этот гений необъемлемый, проникающий в сердце человека, в законы судьбы, оригинальный, то есть неподражаемый Шекспир, — то это в „Гамлете“. Начну с того, что имеете вы перевод не с Шекспира, а перевод перековерканной пиесы Дюсиса, который, чтобы удовлетворить приторному вкусу французов, не умеющих обнять высокое, и глупым их правилам, переменил ход трагедий и выпустил множество характеристических сцен; эти переводы, к сожалению, играются у нас на театре. Верно, в вашем „Гамлете“ нет сцены могильщиков и других, коих я не запомню.
„Гамлет“ по-английски написан половина в прозе, половина в стихах. Верно, нет той сцены, когда Гамлет говорит с своей матерью и она показывает на портрет его умершего отца; в этот миг с другой стороны, видимая одному Гамлету, является тень короля, одетая как на портрете; и принц, глядя уже на тень, отвечает матери, — какой живой контраст, как глубоко! Сочинитель знал, что, верно, Гамлет не будет так поражён и встревожен, увидев портрет, как при появлении призрака.
Верно, Офелия не является в сумасшествии, хотя сия последняя одна из трогательнейших сцен! Есть ли у вас сцена, когда король подсылает двух придворных, чтоб узнать, точно ли помешан притворившийся принц, и сей обманывает их; я помню несколько мест этой сцены; они, придворные надоели Гамлету, и этот прерывает одного из них, спрашивая:
Гамлет.Не правда ли, это облако похоже на пилу?
1 придворный. Да, мой принц.
Гамлет.А мне кажется, что оно имеет вид верблюда, что похоже на животное.
2 придворный. Принц, я сам лишь хотел сказать это.
Гамлет.На что же вы похожи оба? — и прочее.
Вот как кончается эта сцена: Гамлет берёт флейту и говорит:
Сыграйте что-нибудь на этом инструменте.