Шрифт:
Сашка Цыган покраснел и отшатнулся:
— Нет! Не буду.
— Да ты что? Это же ты выиграл.
— Ну и что? А теперь я к нему и притрагиваться не хочу.
— Марусик… — сделал шаг Журавль.
— Нет! Нет! Нет! Меня не впутывай! Я вообще был против. — И Марусик отскочил, будто Журавль держал в руке не бумажку, а пылающий факел.
— Ну, знаете… — начал было Журавль. Но Сашка Цыган перебил его:
— Не пори горячку. Билет у тебя, так пусть у тебя и полежит. А там видно будет…
— Вот-вот! Верно! — подхватил Марусик. А сейчас айда домой. А то…
Журавль не умел спорить.
…Домой они возвращались мимо Бакая, самым коротким путём. Что быстрее. И зловещее страшное черное озеро не казалось им сейчас ни страшным, ни зловещим.
Когда они уже подходили к Бамбурам, Марусик тяжело вздохнул.
— Не дрейфь! — понял его вздох Сашка Цыган. — Ну, подумаешь, подзатыльников пару дадут. А даже если и больше… Зато…
— А я и не боюсь. Подумаешь, — снова вздохнул Марусик. — Просто маму жалко. Как они переживали, наверно…
Подзатыльников не было. Были слёзы, крик и причитания. Даже Семен Семенович отвернулся и вытер слезу. А когда примчался из района на мотоцикле отец Цыгана, он крякнул, увидев сына, что-то хотел сказать, но перехватив взгляд жены, еще раз крякнул, махнул рукою, сел на мотоцикл и поехал в бригаду.
И остальные родители тоже заспешили на работу.
А вечером, когда все пришли и готовились к ужину, на дороге неожиданно появился Кузьма-почтальон. Он с такой силой крутил педали, словно заканчивал дистанцию велокросса на мировое первенство.
С разгону въехал во двор Цыганов и так резко затормозил, что оторопевший Бровко даже не гавкнул, а лишь удивленно раскрыл пасть. Лицо у запыхавшегося Кузьмы-почтальона было очень смущенное и виноватое.
Сначала подумалось: это потому, что два дня он не развозил почту (так как гулял в соседнем селе на свадьбе двоюродной сестры). Но…
— Эх, люди добрые, — жалобно скривился почтальон. — Извините меня, если можете. Неприятно, ох, как неприятно приносить горькую новость, но разве же я виноват…
— В чем дело? — всполошилась мать Цыгана, Ганна Трофимовна.
— Ох, лучше бы не от меня вы услышали…
— Да что такое? Говори уже! — нахмурился Павел Максимович.
— Да вот… в газете вчерашней поправка. В лотерейную таблицу вкралась ошибка. Вместо тройки восьмёрка была напечатана. — И Кузьма-почтальон, виновато опустив голову, протянул газету.
Павел Максимович посмотрел на газету, потом на почтальона, потом на газету, потом на сына, потом на Семен Семеновича, который стоя на крыльце внимательно слушал, — и вдруг… захохотал. Да так оглушительно, что Бровко даже присел и прижал уши.
— Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха!.. А мы тут чуть не того… не… Ха-ха-ха-ха-ха!
Через минуту захохотала и Ганна Трофимовна, а за нею Семен Семенович, и Мария Емельяновна, не говоря уже о мальчишках, которые даже визжали от хохота.
Кузьма-почтальон, ничего не понимая, вытаращился на этих странных людей, которые весело хохотали, услышав такую невеселую новость.
— Сосед! — закричал Павел Максимович своим громовым голосом Семену Семеновичу. — Ну, сосед! Это надо отметить! Это надо отметить! Обязательно!..
Часа через два вечерние Бамбуры снова наполнились звонким пением. Только песни были уже не те, что накануне.
«Ой, соседка, соседка, соседка…» — обнявшись и, как голубки, прижавшись головами, выводили Ганна Трофимовна и Мария Емельяновна.
А Павел Максимович и Семен Семенович густыми голосами басили: «По опята ходили…» Только вместо «По опята ходила, лукошко потеряла» пели: «По опятам ходили, «Запорожец» потеряли…» и при этом смеялись (так им понравилась их шутка).
Ребята смотрели на своих родителей с нежностью.
Ох, эти взрослые!
Какие они всё-таки сложные люди…
Глава восьмая, в которой вы знакомитесь с киногруппою, а также с феноменальным талантом шестиклассника Гриши Пасечного. «Эх ты! Артист!». Ссора
Прошло несколько дней.
Приключение с лотерейным билетом немного начала забываться.
Жизнь, как пишут в романах, входила в свою привычную колею.
И о волшебном талисмане, о лягушачьей лапке, не вспоминали.
Журавль о ней, кажется, совсем забыл. А Сашка Цыган решил, что Марусик, наверно, просто боится вспоминать. И махнул рукой: боится, так боится, его дело.