Шрифт:
– Да, есть такое счастье, – улыбнулась Ева.
– Вы разведены. Значит, содержите детей одна. Ориентируетесь в этом кафе запросто, значит, часто здесь бываете. Мне тоже интересно, неужели сейчас в органах так хорошо платят, что можно содержать одной троих детей и перекусывать вот в таких местах? Почему вы взяли приемных детей?
– Старшего я, можно сказать, выкупила из рабства. Младшие – дети умершей при родах подруги. А деньги… Вы же слышали про журнал. Позирую, когда хандра накатит.
– Раз уж вы меня так накормили, разрешите и личный вопрос. Что это был за мужчина, который позволил себе развестись с вами?
– Все очень просто. Это его дети остались сиротами, он хотел отдать их в дом ребенка, я пригрозила пистолетом. Так, под дулом, он и пошел в загс. А через шесть месяцев еще раз под дулом пошел в суд отнести заявление на развод.
– Действительно, – побледневший директор поправил галстук от Шанкло, – проще не бывает. Можно я заплачу за себя сам?
Директор пошел расплатиться к стойке. Там узкоглазая девушка наливала в половинку выдавленного апельсина, в расправленные прозрачные перепонки, кофе из турки.
– А какое блюдо здесь самое дорогое? – поинтересовался он, пораженный белыми хлопчатобумажными перчатками на ее руках.
– Тыквенные семечки, – улыбнулась девушка, – вываренные в кокосовом молоке. Суфле из свежих персиков с красным вином. Глинтвейн из французского полусухого и армянского коньяка. Приходите еще!
20. Балерина
В больнице Надежда полчаса просидела возле бледного и испуганного помрежа, а потом ревела в коридоре. Михаил Петрович требовал немедленной выписки, кофе и приличный кусок зажаренного мяса.
– Мы от него устали, – жаловалась молоденькая врачиха. – Ему действительно лучше, но наблюдаются некоторые галлюциногенные реакции, поэтому рекомендую вам понаблюдать его у психиатра.
– А что с ним?
– Он стал разговаривать сам с собой.
– А, – Наденька вздохнула с облегчением, – это ничего, у меня такие реакции почти каждый день случаются.
– Если подпишет заявление о добровольном уходе, если есть кому за ним смотреть дома, забирайте. Инфаркта не было. Сердечный приступ. Нервное истощение, бессонница.
Надежда опять заплакала. Умылась в туалете, удивляясь сама себе. Такого количества слез у нее не случалось с далекого детства, когда было еще для кого плакать.
– Михал Петрович, – шептала она у кровати с забытой капельницей, – потерпите до обеда, я заберу вас, клянусь, только до обеда. У меня дела! Я кое-что улажу и приду!
– Принеси сюда мою сумку с одеждой. Поставь под кровать. Жду до половины третьего. Оставь денег. Если не придешь, поеду тебя искать на такси.
Надежда кинулась домой. В кухне сосед с собутыльниками приканчивал под пиво вторую бутылку водки, расписывая в самых понятных выражениях общий вид и размеры полового органа «Надькиного мужика». Надежда заехала соседу хозяйственной сумкой по голове.
Милена курила ментоловые.
– Ты, Надежда, жизни не бойся, – сказала она, усадив гостью в старое кресло и подставив пепельницу поближе. – Я, пока боялась, поседела. К двадцати восьми годам уже имела волосы востребованного сейчас пепельного цвета. Зачем тебе журналист?
– Мне нужен человек из приличной газеты, который не будет задавать вопросы.
– Будешь продавать?
– Что? – не поняла Надежда.
– Компромат продавать будешь или мстишь кому?
Надежда задумалась.
– Продавать не буду. И месть тут ни при чем. Я просто хочу, чтобы от меня отстали. И Петровича не трогали. Они меня достали своими обысками, блин!
– Значит, в целях личной безопасности! – подвела итог Милена. – Сейчас посмотрю. Приходил тут один, писал статью о жертвах репрессий. Я все подробно рассказала. Особенно понравилось, как мужу моему его дознаватель на допросах вырезал на спине символы. Про это он расспрашивал целый час.
– Какие символы? – поспешно затушила сигарету Надежда.
– Советские. Звезды там, серпы с молотом. Вырезал и раскладывал вырезанную кожу сушиться на батарее. Вот! Нашла. Чего спрашивать? – Милена подняла трубку телефона.
– Я сама, – протянула руку Надежда и, как в бреду, плохо понимая, что делает, спросила, куда прислать бандероль.
– Если с нарочным, – повторила она Милене, – то через два часа доставят лично курьером. Если заказным, получит в течение трех дней.
– А чем ты не курьер? – подвела итог Милена. – Вон и курьерский экипаж подкатил, – кивнула она в окно.