Шрифт:
Старуха беззвучно и без слез заплакала, сцепила сухие пальцы на бахроме шали и медленно, шаркая ногами побрела прочь. Перед тем, как уйти, она покачала головой:
– Лучше бы я не рожала тебя, Клаус. Теперь мне остается только молиться, чтобы я умерла первой.
– Не бойтесь, матушка, я проживу еще долгие годы, – улыбнулся матери Бретон.
– Если бы я могла верить в это… Но что бы ни случилось, прошу тебя, сын, если ты прав, если ты уверен в своей правоте, то будь иногда милосердным.
Ересиарх слегка улыбнулся и проводил мать до двери.
– Конечно.
За окном прочертила воздух косым крылом и пронзительно вскрикнула чайка.
Клаус Бретон, проводив мать, прошелся по комнате в задумчивости, а потом окликнул стража:
– Арно!
– Я здесь, святой отец.
– Сколько раз я тебя просил – не называй меня так. Мы братья перед лицом Господа. Так все готово, брат Арно?
– Конечно, святой брат! Пергаменты собрали, тележки прикатили, костер уже горит.
– Отлично.
Ересиарх поднял с табурета плащ, и, запахнувшись в него, сбежал по ступенькам ратуши. Главная площадь Толоссы в этот момент представляла из себя удивительное зрелище. В самом ее центре полыхал немалых размеров костер, сложенный из кипарисовых ветвей, по сторонам от костра дожидались своей очереди доверху груженые тележки. Ражие парни, по виду подмастерья-кузнецы, готовились вывалить содержимое тележек в огонь. Бретон подошел поближе и поднял одну из смятых, испачканных рукописей.
– «Onomatologia anatomica» [16] . Должно быть, изъяли у городского костоправа.
16
«Анатомические термины» (лат.).
На первом листе книги красовался отпечаток сапога.
– Зачем все это нужно, святой брат? – поинтересовался подмастерье медника, высокий белобрысый парень в рабочем фартуке.
– Это полезная вещь – медицинская книга. К несчастью, пергамент можно отскоблить и переписать заново, поэтому нельзя допустить, чтобы колдун Адальберт получил ее в свои руки…
И Клаус Бретон невозмутимо отправил книгу в костер. Переплет распался, листы скорчились, ученый трактат распахнулся, продемонстрировал зеленоватых тонов унылую гравюру, с чьими-то узловатыми коленями и костлявой обнаженной спиной.
– Покойся с миром. Следующая.
Следующим оказался пухлый том в добротном коричневом переплете. Через плечо ересиарха перегнулся все тот же парень в фартуке и ткнул заскорузлым пальцем в радужную, тонкого исполнения миниатюру.
– А это что? Про что здесь написано, святой брат?
– Бестиарий Афродиты. Об этом тебе знать совсем не обязательно.
– Чудно. А картинку оттуда вырвать можно?
– Нельзя.
Сомнительный «Бестиарий» рухнул в огонь, составив компанию трактату по анатомии.
– А и ученый же вы человек, святой брат!
Подмастерье шмыгнул носом и протянул Бретону еще одну книгу.
– «Sphere Maalphasum, развлекательное сочинение ученой и добродетельной монахини Маргариты Лангерталь, с прологом, эпилогом, интерлюдией, песнями и сражениями, списком монастырского имущества и дивным описанием сооружений». Это я оставлю себе почитать, – заявил Бретон, упрятывая трактат под плащ. – Пригодится для богословских дискуссий, я укажу на этот труд как на пример распущенности имперского духовенства.
– А вот это что такое?
– «Критика тактики или Богопротивный Конный Арбалет», авторства преподобного Феликса Глориана. В огонь, мой друг, в огонь! Я некогда был знаком с автором, это бездельник и словоблуд, мы вместе учились в семинарии…
– А вот еще…
– «Геомантия, некромантия и нигромантия», сочинение доктора Георга Фауста. Опасные бредни демономана!
Рукопись Фауста занялась веселым голубоватым огоньком, пахнуло серой.
– Парадамус Нострацельс. «Новая Метафизика, сиречь воображаемое путешествие за пределы чувственного опыта».
– Про что хоть там писано, ученый брат Клаус? Мудрено больно, ничего я не понял.
– Я, признаться, как ни пытался, тоже не понял ничего. А пергамент добротный. Пускай горит.
Следом в костер отправились: инфернальный двухтомник «Hortus Daemonum» и «Hortus Alvis» в мрачном переплете из шагреневой кожи, «Песни пустошей и холмов», переписанные поверх маловразумительного сарацинского синтаксиса, нравственный трактат Агриппы Грамматика «Наставления трезвенника Биберия» [17] , «Иронические Анналы» неизвестного авторства и, под конец, свиток лирических гекзаметров самого Хрониста Адальберта:
17
Bibere – пить (лат.).