Шрифт:
"Штурм через три... два..."
"...один!"
Первая светошумовая граната разорвала тишину, ослепительная вспышка осветила кукольный фасад. Деревянная дверь с витражными стеклышками рассыпалась под ударом тарана, осколки розового стекла дождем рассыпались по паркету.
"РУКИ! НА ПОЛ! СПЕЦНАЗ!"
Окна на втором этаже вылетели одновременно - черные силуэты ввалились внутрь, их крики сливались с женскими воплями. Я увидел, как дорогая фарфоровая статуэтка упала с полки, разбившись о ковер с вышитыми кроликами.
Из спальни донеслось:
"Не стрелять! Гражданская!"
Букреев появился в дверном проеме в смехотворном шелковом халате, его лицо было бледнее снега за окном. За ним мелькнуло испуганное женское лицо - совсем юное, с растрепанными русыми кудрями.
"Вы... вы не понимаете..." - начал генерал, но его тут же прижали к стене, украшенной наивными акварелями.
Артемьев шагнул вперед, его сапоги хрустнули осколками хрустальной вазы:
"Василий Олегович Букреев, вы арестованы за..."
Его слова потонули в визге будильника - розового зайчика на тумбочке, который вдруг заверещал, будто протестуя против вторжения в этот странный маленький мир.
В тот миг, когда все отвлеклись на пронзительный визг розового будильника, Букреев совершил отчаянный рывок. Его рука, дрожащая от напряжения, схватила автомобильный брелок с журнального столика. Палец вдавил кнопку — где-то вдалеке раздался глухой звук сработавшей сигнализации. Генерал тяжело опустился на пол, облокотившись о розовую стену, и вдруг засмеялся — смехом усталого человека, который знает, что его игра окончена.
— Я вас внимательно слушаю, — произнёс он уже спокойным, почти деловым тоном, вытирая ладонью пот со лба.
Артёмьев шагнул вперёд, его сапоги хрустнули осколками разбитого фарфора.
— Василий Олегович Букреев, вы обвиняетесь в государственной измене. Ознакомьтесь с постановлением о задержании. — Он протянул генералу папку с документами, его лицо оставалось каменным.
Букреев медленно прочитал бумаги, его глаза скользили по строчкам с профессиональной внимательностью опытного прокурора. Наконец он поднял взгляд:
— У вас на меня ничего нет. Но будем следовать букве закона — задерживайте. — В его голосе звучала странная смесь покорности и скрытой угрозы.
Артёмьев повернулся к бледной, дрожащей девушке, прижимавшей к груди шёлковый халат:
— И вас, госпожа, попрошу пройти с нами.
Внезапно её лицо исказилось истерической гримасой:
— У него... у него в подвале тайник! Я видела, как он что-то прятал! — Её голос сорвался на визг. — Вы же зачтёте мне содействие следствию, да?
Букреев закрыл глаза и с отвращением покачал головой:
— Ох, вот же дура... — прошептал он тоскливо.
Артёмьев молча кивнул, и двое оперативников немедленно двинулись в сторону подвала, их тяжёлые ботинки гулко стучали по деревянной лестнице. В воздухе повисло напряжение — все понимали, что сейчас может открыться что-то важное.
Один из оперативников поднялся из подвала, снимая перчатки.
— Обнаружили сейф, — доложил он, вытирая пот со лба.
Артемьев повернулся к Букрееву:
— Может, откроете сами? Сэкономите всем время.
Генерал лишь пожал плечами, разведя руками в театральном жесте — мол, ничего не знаю, это не моё.
Пока оперативники продолжали обыск, Артемьев вызвал "медвежатника". Через два часа во двор въехал невзрачный седан, из которого вышел сухой старик в поношенном плаще и круглых очках — точь-в-точь как районный терапевт из бедной поликлиники.
Он молча проследовал в подвал, а через пятнадцать минут так же безмолвно вернулся, будто просто выходил проверить почтовый ящик. За ним оперативник вынес прозрачный пакет с документами.
Артемьев встряхнул пакет:
— Может, теперь расскажете, что это?
Букреев сжал губы:
— Не надо мне дело шить. Это не моё.
— Хорошо, — кивнул Артемьев. — Поехали в отдел.
Когда Букреева вели к машине, он нарочно замедлил шаг возле меня.
— Ну что, — прошипел он, — вот ты и отблагодарил за помощь, Иуда. — Плевок шлёпнулся в сантиметре от моих ботинок.
Я наклонился к его уху:
— Вы мне собирались помочь так же, как моим родителям? Устроить "тихую кремацию"? — мой голос звучал как лезвие.