– Средневековье, честное слово, – вслух буркнул он. – Ладно-ладно, приеду и проведу расследование, кто кому и что говорил. Я вам покажу «лицо фирмы», вы у меня на своей шкуре испытаете, что такое тридцать седьмой год…

В дверь позвонили, Никита пошел открывать…

– О, Лялька пожаловала, – пробубнил он нерадостно, полагая, что она примчалась распекать его. В руках Ляля держала гардеробный чехол из черной пленки. – Что это ты принесла?

– Может, пригласишь войти? – Не дожидаясь ответа, она переступила порог. – И будь вежливым, выпить предложи, например.

– Какой напиток ты предпочитаешь в это время суток? – идя в гостиную, спросил он.

– Все, что горит.

– Мм, значит, не менее сорока градусов. Ты подпольная выпивоха?

– Скажем, не отказываюсь, когда наливают.

Никита плеснул ей и себе виски, отдал стакан, наблюдал, как она пила, и сделал вывод: Лялька прикладывается к рюмке чаще, чем казалось.

– Дай сигаретку, – потребовала она.

– Когда это ты курить начала? – поднял он брови, но взял пачку со стола и протянул ей.

– Иногда предаюсь пороку. Без этого жизнь немного нудная, большому пороку предаваться – можно многое потерять, а чуть-чуть не помешает.

Ляля закурила, откинувшись на спинку кресла и положив ногу на ногу, а Никита решил, что увертюра длилась достаточно, чтоб начать оперу:

– Чему обязан?

– Я привезла от Алики платье. Она просила отдать тебе, платил же за него ты, стоит оно баснословно…

– Можешь выкинуть его на первую попавшуюся помойку, – резко оборвал ее Никита.

– Не ори на меня, – получил в ответ. – Я тебе не жена.

– Во, блин, обложили! – накрыло его. – На работе меня кто-то старательно выставляет монстром, отец с матерью приютили прохиндейку, Алика…

– Может, тебе медаль выдать за пополнение населения страны? – скептически фыркнула Ляля.

– Что Алика хотела сказать, отдавая платье? Я подлый негодяй, а она, святая, не желает иметь у себя воспоминаний обо мне? Ну да, да, я негодяй и что с того? Меня за негодяйство не посадят в тюрьму, не кастрируют, не выгонят с работы. Стоило искусственно создать эти обстоятельства, чтоб посмотреть, какой народ меня окружает.

– И какой?

– Дерьмовый. Никто даже не пытался разобраться, понять, что происходит, не захотел помочь мне, которого знают давно, нет! Безоговорочно поверили гадюке и – шу-шу-шу: какая сволочь затесалась в наши ряды! Сволочь – это я. Всем прощается пьянство, мордобои, многоженство, а мне – ни-ни.

– Чего ты орешь? – спокойно бросила Ляля, потом проворчала в манере своего мужа: – Сколько б ни махал крыльями, а никуда не улетишь от факта: ребенок твой.

– Не мой!

Да как кинет стакан в стену! Ляля думала, осколки отлетят и врежутся в нее, потому зажмурилась, втянув голову в плечи. Наступила пауза, гостья открыла глаза и тихо констатировала:

– Сдурел. – У Никиты больше не нашлось сил реагировать на оскорбления, он развалился в соседнем кресле и замер, словно умер. – Как не твой, когда экспертиза установила, что отец ты?

Вдруг он выпрямился, уставившись на нее, ему явно пришла на ум некая идея.

– Слушай, Лялька, у тебя мозги есть?

– Ну… вроде не жаловались на их отсутствие.

– Тогда я задам тебе несколько вопросов, а ты честно на них ответь, но сначала подумав.

– Задавай. Только капни в бокальчик.

Никита притащил бутылку и новый стакан, налил, секунду-другую формулировал первый вопрос и наконец кинул его Ляле:

– Я на сумасшедшего похож?

– Иногда. Например, сегодня…

– Не ерничай. А скажи, это логично, когда я знаю, что сделал Янке ребенка, но вдруг тащу ее с сыном на тестирование? Сегодня сдали анализы повторно. Разве нормально платить двойную… то есть тройную таксу за то, что мне и без того известно?

Ляля выпятила нижнюю губу, однако вынуждена была признать:

– В логику не вписывается. Но, может, ты…

– Без «может», – перебил Никита. – Результатом тестирования я себе перекрыл кислород, своими руками и деньгами дал Янке козыри, а себя загнал в угол. Она же теперь с этими результатами вправе требовать от меня все, что угодно. Ответь, я сумасшедший, чтоб все это затевать, будучи неуверенным в своей правоте?

– Нет, я полагаю.

Никита принес письма, снова усевшись в кресло, протянул их Ляле:

– Ты это читала?

– Ой, читала… – отмахнулась она. – Не надо, убери. Я не ханжа, но всякому безобразию есть предел.