Кондауров Владимир Николаевич
Шрифт:
Дёргаю ручку, планер стремительно взмывает в воздух, и я — в небе! Слева и справа подо мной склоны гор, внизу — ложбина, где нужно сесть. Для этого необходимо выполнить определённый манёвр. Я прилагаю все усилия для отклонения рулей, но планер, почему-то накренившись вправо, со снижением летит прямо на косогор. «Не слушается, — пронеслось в голове, — значит, я действительно не могу летать». Косогор, сплошь покрытый кустарником, неотвратимо надвигался на меня. В какое-то мгновение я чётко представил себе, как врезаюсь в кусты, почти услышал хруст ломающейся фанеры, и мне стало страшно. Это всё! Конец. Больше уже никогда мне не разрешат взлететь. Ведь сколько потребуется времени, чтобы починить планер. В отчаянии я рванул ручку управления в противоположную сторону и с удивлением заметил, как планер послушно перешёл в другой крен. «Слушается!!!» — ликовало в душе. Почувствовав уверенность, стал пробовать, отклоняя ручку в разные стороны. Аппарат был послушен мне, но высота потеряна, и садиться пришлось прямо перед собой в мирно пасущееся стадо. Благополучно избежав столкновения, я закончил пробег и остановился прямо перед огромным быком, свирепо уставившимся на меня. Планер плавно, как уставшая птица, прилёг на крыло. Долго я сидел неподвижно, не в силах осознать того, что случилось. Было видно, как по склону горы мчатся вниз мои товарищи, радостно махая руками и что-то крича. От всего пережитого я весь дрожал, а пальцы в волнении выбивали дробь на серебристой перкали. «Я буду летать, я буду летать!», — билась в сознании одна и та же ликующая мысль.
Конец полётов ознаменовался небольшой пирушкой в ангаре. Я сидел в кабине По-2 и был на седьмом небе от счастья.
На другой день мы повторили выезд в «самоволку». Неожиданно резко похолодало, пошёл снег, но нас это не остановило. Стараясь «ухватить» побольше полётов, садились не в долине, а искали место на склоне горы, поближе к вершине. Завоевав доверие у старших товарищей, я летал уже наравне с ними. Вскоре наступил день официальных полётов. «Смелым» и уверенным почерком своих подлётов я настолько удивил нашего инструктора, что он обнял меня и спросил:
— Вовочка, что с тобой случилось?
— Не мог же я ждать, когда мне будет шестнадцать лет, — скромно ответил я и отвёл глаза в сторону, сознавая, что обманывать своего Учителя — последнее дело.
Прошли годы. Уже осваивая испытательную работу, я имел прекрасную возможность не раз убедиться в том, что напряжённость — первый враг лётчика.
А тем временем «резиномоторные» полёты перестали нас устраивать, хотелось подниматься всё выше и выше. Мы требовали от Васечкина других технических средств для новых высот. Наконец пристроили сохранившийся ещё с войны американский мотоцикл «Индиан» под мотолебёдку и получили под крылом 50 м высоты. Затем такая же участь постигла наше единственное транспортное средство — ГАЗ-51. К тому времени, когда прибыла специальная автолебёдка «Геркулес», наш штопанный-перештопанный БРО-9 со стоном и скрипом разрезал воздух до высоты 300 м. Эти технические новшества входили в жизнь после очередного и жаркого спора с нашим Учителем:
— Нам надоело, как козлам, «прыгать» у земли!
— Ребята, подождите, получим «Геркулес» и залетаем, как орлы.
— Нет! Или делаем сейчас, или мы уходим.
— Хорошо, — сдавался тот, — но я с вами в тюрьму сяду.
Время шло, планерная школа росла, приобретала всё больший вес и значимость. Первопроходцы уже числились в «стариках», сами становились инструкторами. На базу прибывали новые планеры. Помню мой первый вылет на А-2 с инструктором, когда я был неприятно удивлён тем обстоятельством, что ручка управления вдруг начала отклоняться без моего вмешательства. С тех пор не люблю полёты с проверяющим. Планер в воздухе был тяжёл в управлении и не вызывал чувства парения. «Летающий гроб», — шутили мы.
Помню, как наш начальник облётывал после сборки первый МАК-15. Одноместный, выполненный по схеме «бесхвостка», предназначенный для сложного пилотажа, он вызывал симпатии как своим видом, так и поведением в полёте. Сразу же после отрыва у нас, наблюдавших с земли, замерло дыхание: планер то опасно кренился в одну сторону, чуть ли не скользя консолью по траве, то вдруг лихорадочно, рывком перебрасывался в противоположную. Казалось, это бьётся птица, пойманная в силки. Срочно прекратили буксировку. Пилот приземлился, чудом избежав капотирования через крыло на спину. Подбежав к планеру, мы увидели бледное лицо Васечкина с крупными каплями пота на лбу. С трудом улыбнувшись и сокрушённо покачивая головой, он произнёс:
— Видно, мы, ребятки, троса управления элеронами подсоединили наоборот.
Старому пилоту пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы управлять против всего своего опыта, против естественных рефлексов, против самого себя.
Помню, как перед отъездом для поступления в лётное военное училище, я поехал на планеродром, чтобы слетать «на дорожку». К этому времени мы освоили двухместный «Приморец». При встрече Учитель спросил:
— Кем ты хочешь стать?
— Истребителем, — ответил я.
— Не советую, на них долго не пролетаешь. Большие перегрузки, врачи быстро спишут. Лучше иди в «бомбёры» — с них в ГВФ с удовольствием берут, а истребители там не котируются.
— Спасибо, но мне больше по душе истребители. Они, словно ласточки в небе, летают быстро и легко.
Собираясь садиться в планер, мы заметили, что со стороны города надвигается гроза.
— Придётся отставить, — заявил Васечкин. — Слишком опасно.
— Но я ведь завтра уезжаю, да и она ещё далеко, мы как раз успеем, — упрашивал я, наперекор тому, что с запада отчётливо надвигался сплошной, по всему горизонту, грозовой вал и очередной раз уговорив своего Учителя, мы стали готовиться к взлёту.
— Полетели, полетели, только я из-за тебя в тюрьму сяду, — ворчал он, пристёгиваясь ремнями.
Когда «Геркулес» забросил нас на высоту, я оглянулся и глазам своим не поверил — гроза стремительно надвигалась на горы, закрыв уже полнеба. Шквалистый ветер обрушился на предместье аэродрома, поднимая пыль и пригибая деревья к земле.
— Срочно на посадку! — послышался встревоженный голос инструктора.
Но планер вдруг начал набирать высоту со всё большей вертикальной скоростью, не реагируя ни на глубокое скольжение, ни на ручку управления, полностью отданную вперёд, до приборной доски. Стрелка высотомера, в считанные секунды перемещаясь по кругу, показывала всё новые и новые сотни метров: 1000… 1500… 2000 м.