Воробьев Петр
Шрифт:
– Скверно вышло, – Хёрдакнуттсон поморщился, возможно, не только от усилий знахаря. – Вроде, в том что мы знаем, сила, а получается, что по нам же из-за этого Нидхогг плачет.
– Потому что это в знании, поди, сила, а в тайне каюк! – вдруг сообразил Кнур. – Надо потаенную весть послать в Роскильду, или в Глевагард Бельдану, или в Альдейгью Святогору, как йотунские бочки делаются. А там… Что один кузнец умеет, тому и весь цех научится! И была у меня еще задумка…
– Твоя правда, Кнуре! – воскликнул по-венедски ощутимо воспрянувший Горм. – Вот как бы весть послать, да не спалиться… Стой, Найденин муж, что в Альдейгье…
– Гунберн, зятишко твой? Точно! – обрадовался и Кнур. – Бельданов ученик, Святогор его слушает, и сам не дурак.
– Вестимо не дурак, мою сестру под венец затащил, – заметил ярл.
Тем временем, кузнец развивал мысль:
– Ни Йормунреку, ни дроттарам большого дела нет, что один кузнец другому пишет. Они нас замечают, только когда панцирь надо починить, или сковать что…
– Клеймо или кандалы для рабов, к примеру, – предложил знахарь.
– И вот что крепко на руку. Они и не ведают, что нам вдомек, – добавил старший Хёрдакнутссон. – Кнур, поговори с Бреси и Родульфом, а ты, Щеня, с Вегардом, когда очнется.
– С Бреси он не поговорит. Бреси под утро умер, – сообщил Щеня.
Сын ярла и сын кузнеца враз погрустнели обратно.
– С чего это он? Вроде в сознание пришел? – удивился Горм.
– Кабы я знал, – знахарь склонил голову. – Может статься, ему еще повезло. Всем нам надо было насмерть стоять.
– Что ж вы домой-то не пошли? Ни один обещанной воли не использовал, все здесь остались! – с укоризной сказал старший Хёрдакнутссон.
– Пока ты в беспамятстве лежал, мы собрались, кто в уме был, и решили, что тебя не бросим, – объяснил Кнур.
– Вы как раз скорее всем гуртом наоборот ума решились, – предположил Горм.
– Не скажи, – рыжий на миг задумался. – Ты волю нашу своей неволей купил, надо ее теперь с толком употребить. Разбежимся по домам, где бы те ни были, Йормунрек до нас рано или поздно доберется, да еще по одному. В Раумарики не сидел, дядю убил, на Мёр руку наложил, одного брата извел, Тилемарк прибрал, другого прикончил, Вестфолд заграбастал, Альдейгью разграбил, Свитью хитростью взял, теперь вот Килей, дальше Гуталанд или Этлавагр, а потом или опять на Гардар пойдет, или по Янтарному морю. Вернись я домой в Эйландгард, может, несколько лет спокойного житья только и выгадаю, пока снова драккары по реке не поднимутся. Нет, раз не сгинули, неспроста это, Яросвет нам, видно, особую долю определил – заедино нам ее и искать.
Кнур кивнул в согласии со знахарем и прибавил:
– Обратно же, тебя здесь на съедение Йормунреку с его воронами бросать… не по-товарищески это, поди…
– Не заслужил я такого товарищества! Скольких сгубил – Стира, Оттара, Кнута, Хродмара, Реннира, Корило, Сандра, Кьяра, Слоди… Что матерям скажу? Что сиротам? – Горм, как это было в обычае у потомков Сигварта наряду с коневодством, раздуванием щек, и сопением, попытался треснуть себя по лбу.
– А ну стой! – Щеня перехватил его руку. – И так половину мозгов, считай, вытряс, когда со стены слетел. Где сокровище разбойничье спрятано, небось, уже не помнишь…
Горм в ужасе уставился на знахаря, зашевелил губами, потом ужас на его лице сменился облегчением:
– Нет, помню. Как выйдешь из…
– Шшш, – остановил ярла рыжий. – Сейчас все мозги, что остались, понадобятся. Чтоб смочь матерям хоть что-то сказать, да их часть добычи привезти, тебе надо будет крепко следить, что мелешь. Особенно когда дроттары рядом, или Торлейв с Йормунреком.
– Твоя правда. От одного проклятья едва избавился, как в другое влип. А перед отцом как оправдаюсь за корабль и дружину, и увижу ли его, – удрученно согласился Горм и тут же еще пуще опечалился. – Стой, а может, и от того не избавился, раз братоубийца Беляну извел?
– Отцу тебе надо написать при первой же возможности, переправить письмо в открытую, а с ним втихую – часть сокровища. А Беляна… Эту напасть на себя не вешай, – рассудил Щеня. – Путь она своей волей выбрала, и кровь ее у навьего владыки на руках.
После непродолжительного раздумия ярл нимало не повеселел, но заключил:
– Тоже правда. Отцу не написать сразу, выйдет точно как у него с Бушуем. Это можно бы и не повторять. С одним вот ты перебрал. Не тянет Хаконов сын на навьего владыку.
– Тянет, еще помянешь мое слово. Не всем и не сразу это видно, но он тьмой облечен, из тьмы восстал, и или весь круг земной тьме обречет, или сам во тьму низринется.
– Уыыы, – добавил Хан.
Глава 48
Неведомо кем и когда, на холмах за восточным берегом Танаквиль-реки вдоль древней торговой дороги были поставлены истуканы, грубо вытесанные из серого камня. Софисты говорили, что народ, ответственный за их строительство, пытался таким образом магически остановить наступление холода и снега с севера в начале Кеймаэона. Спросить, так ли это, было не у кого, потому что ни строители, ни подробности памяти о них не пережили вековой зимы. Что касается истуканов, то некоторых повалили ветры и снег, другие рухнули или покосились, когда почва стала отмерзать и двигаться при таянии ледников. Последний колосс, оставшийся стоять прямо, продолжал грозно и бессмысленно пялиться на север широко расставленными глазами, грубо обозначенными на почти плоском лице с прямоугольным каменным выступом носа и другим прямоугольником побольше, обозначавшим лопатообразную бороду. Толстые руки, местами поросшие мхом, были раскинуты в стороны. Через плечо истукана была перекинута каменная лямка каменной торбы, на которой виднелись едва различимые письмена великого и трагически утерянного Ипсипургомагдола, на языке северо-западных дикарей называемого невесть с какой стати «Вёрдрагнефа.» Знаков, правда, осталось всего два – «Й» и «Д», и они наотрез отказывались складываться во что-либо путное на языке предшествовавшего эона.