Шрифт:
— Я попал в тупик по делу об убийстве Голуба. Хотел взглянуть, как определенные люди отреагируют на мой визит к Попову. Если бы я обратился к генералу Орлову или к вам, получил бы втык за плохую работу и не более.
— А согласовывать свои действия с начальством вы не считаете нужным? — поинтересовался генерал.
— Обязательно, Василий Семенович. Но лишь в случае, если мои действия логически оправданны. Авантюры — мое дело, и я лично за них отвечаю. А Петр Николаевич и вы можете меня наказать, но не несете за мои своевольные поступки никакой ответственности.
— Я вам верю, полковник, — Шубин прикусил губу и спрятал усмешку, но его ответ прозвучал однозначно: "Вы большой хитрец и лгун, но не считайте окружающих дураками". — Не беспокойтесь, я вас накажу, — Шубин переложил папку с одной стороны стола на другую. — В принципе я не против вашего предложения в отношении дела Фокса, но я не могу звонить вашему приятелю и приглашать его в гости. Существует определенная субординация.
— Я понимаю. Позвоните заместителю начальника ФСБ, скажите, что у вас интересные для их конторы предложения и было бы неплохо, если бы он прислал к вам генерала Кулагина, так как он стоял у истоков дела, касательно которого будет вестись разговор.
— А он действительно стоял? — Шубин смотрел недоверчиво.
— Вот вам крест, господин полковник! — Гуров широко перекрестился. — Просто я несколько ловчее Паши, и дело оказалось у нас, а не в ФСБ.
— Я вам не верю, Лев Иванович. Ответьте мне на один-единственный вопрос, тогда я, возможно, и ввяжусь в вашу авантюру. Какая выгода лично вам, уважаемый полковник? Ответьте. А креститься и открыто смотреть в глаза я тоже умею.
— Вы знаете, я работаю по убийству Голуба. Так парни ФСБ мне все ноги отдавили. Я хочу дать им взятку и получить большую свободу действия.
— Взятку? — Слово так гремело на страницах газет и с экранов телевизоров, что Шубин даже откинулся на спинку кресла. — Но вы даете взятку моими руками.
— А кто дает взятки сам, сидит в тюрьме.
— Ну, наглец! Наглец! — Шубин начал шарить по карманам.
— Все лекарства дрянь, Василий Семенович. Засадите граммов несколько коньяка!
Гуров хотел заехать в театр, прикинул по времени, что не успевает, может разминуться; оставил машину, как обычно, напротив посольства в Калашном переулке и, махнув милиционеру, отправился вверх по переулку к своему дому. Оказавшись во дворе, он взглянул на окно своей квартиры, оно было темным, значит, Мария еще не пришла. Он недовольно нахмурился; когда Маша задерживается, то возможны различные варианты. У кого-то день рождения, именины либо другая дата, и закатываются в ресторан. Если денег нет, а спонсоры несимпатичны, то мужики, которых обычно меньшинство, закупают провиант и напитки и являются к Гурову. С одной стороны, актеры его сторонились, с другой — с удовольствием пьянствовали у него на кухне. Сыщику было приятно, что жена дома, у него не поворачивался язык намекнуть, что у Марии тоже двухкомнатная квартира, хотя и не так близко от театра. Тут существовал еще один момент, он и себе бы никогда не признался, однако ревновал и предпочитал, чтобы Мария находилась в поле зрения. Сыщик не сомневался, женщина не изменяет ему, и не из каких-то высоких мотивов типа греха или нравственности, даже не из-за любви к нему. Просто Мария была женщиной очень гордой и не могла опуститься до обмана.
Он прошел двором, ожидать сейчас нападения не было причин, прошел черным ходом и услышал звонкую пощечину, затем спокойный голос Марии:
— Хочешь поцеловать, спроси разрешения. Забери свои цветы и убирайся, а то с минуты на минуту явится муж, а он видит то, чего и не было, и у тебя будут неприятности со здоровьем.
Гуров стоял на пролет ниже по другую сторону лифта — задержался на секунду не для того, чтобы услышать конец диалога, а решая, как удобнее обойти лежащего на ступеньках пьяного.
— Ты кому угрожаешь, женщина? Мало мы ваших мужчин-педерастов уложили в Грозном?
Еще через секунду Гуров стоял рядом с женой, открыл лифт, сказал:
— Маша, поезжай, я тебя догоню. — Захлопнул лифт и, хотя не смотрел на чеченца, контролировал каждое его движение.
Тот не успел достать пистолет, и хотя "вальтер" лежал в кармане плаща, Гуров ударил ногой, затем снова ногой, не дал упасть, вынул у него из-за пояса "Макарова", ударил им в белые зубы, умышленно кроша их.
— Дай слово, шакал, что больше никогда не приблизишься к моей жене, или пойдешь в тюрьму. — Гуров поддерживал шатающегося чеченца, взглянул на "Макарова", подумал, что вечер испорчен окончательно. Лень заниматься малым. Но и отпускать его нельзя, неизвестно, что висит на оружии. И, кляня судьбу, повел его по ступенькам к дверям на улицу. Гуров точно знал, ступенек девять. Когда они ступили на пятую, дверь приоткрылась, сыщик загородился полудохлым придурком и услышал знакомый бас:
— Лев Иванович, что случилось? — В дверном проеме громоздилась огромная туша, которую звали Князь, фамилия грузинская, знакомы они были с Гуровым давным-давно.
— Что ты творишь, старый дурак? — буквально зарычал Гуров.
Шалва Гочиашвили, чувствуя, что произошло неладное, взбежал по ступенькам, схватил парня, увидел его изувеченное лицо, осколки зубов, торчащие из кровавого рта, и забормотал:
— Зачем же так, Лев Иванович? Ну, влюбленный мальчик попросил разрешения цветы до квартиры донести. Сын хорошего человека, внук самого...
— Ты шестой десяток разменял, отару баранов сожрал, ума не нажил. Сын, говоришь? Внук? А с этим что делать? — и протянул "Макарова". — Сколько трупов висит на этом пистолете, ты знаешь? Ты зачем нашу квартиру этому ублюдку назвал? Как я теперь жить буду? Ты на своем "Б MB"?
— На "Линкольне", — ответил Князь.
— В милицию поедем. Надо парня сдать и оружие проверить, я же офицер, а не "волк чести".
— А может?..
— Не может! — перебил Гуров, выбегая на улицу и садясь в машину. Взял телефонную трубку, набрал номер. — Машенька, я задержусь. У этого сопляка пистолет оказался, мне нужно все оформить. Судьба.