Я бегу к школе и у дверей оборачиваюсь, я знаю — он стоит и ждет, чтобы я обернулась. Я машу ему рукой, он тоже машет мне, и я вхожу в школу.

В школе уже очень много народа, все немножко толкаются и собираются около «своих» учительниц. Какая-то скрипучая женщина громко объявляет: первый «А» сюда, первый «Б» сюда — и дальше, и дальше. Я сразу поняла, куда мне идти и как зовут мою учительницу. Пошла, там стоит не очень много девочек, я подошла к учительнице и сказала: «Здравствуйте! Вы Мария Григорьевна?» Она внимательно на меня посмотрела и сказала: «Здравствуй! Я Мария Григорьевна! А как твоя фамилия?» — «Шнирман, — говорю, — но зовут меня Нина». Она немножко улыбнулась, очень немножко, у неё только уголки губ немножко приподнялись. Около неё уже собралось много девочек, она посмотрела на нас всех и сказала негромко, но очень понятно: «Дети, сейчас мы пойдём в свой класс — вы будете заниматься там весь учебный год. Пока сядьте на любое место, а когда я с вами познакомлюсь, я посажу вас так, как надо!»

Мы вместе с ней подошли к классу, она открыла дверь в класс, встала рядом с дверью, и тут случилась очень странная вещь: все девочки стали толкаться, очень, вижу, сильно толкаются, все хотят сразу, первые, пройти в дверь, а дверь-то узкая, там сразу больше двух не пройти. Я отошла — очень не люблю «толкаться». А Мария Григорьевна немножко посмотрела на всю эту глупость и говорит: «Проходите по двое!»

Когда все протолкнулись, я быстро вошла в класс, за мной Мария Григорьевна. Смотрю, где сесть, — только два свободных места на последних партах. Я иду, сажусь рядом с девочкой, говорю ей: «Здравствуй!» Она молчит и голову ко мне не поворачивает. Я думаю: может, я тихо сказала? Ладно, потом познакомимся!

Мария Григорьевна открывает журнал, называет фамилию — девочка встаёт, Мария Григорьевна что-то у себя записывает. Я последняя.

Я стою, она смотрит на меня и говорит мне: «Иди, садись за вторую парту в средний ряд, а ты, — она называет какую-то фамилию, — садись на последнюю. — И объясняет: — Ты большая, высокая девочка и будешь всем заслонять доску!»

И Мария Григорьевна пересаживает ещё несколько девочек и начинает рассказывать, для чего мы пошли в школу и что мы тут будем делать! Я слушаю, слушаю, потом мне немножко скучно, и я начинаю разглядывать Марию Григорьевну. Мне она нравится. Она пожилая, почти как Бабушка, у неё круглое, серьёзное лицо, и ещё кажется, что она немножко устала. И на ней очки, мне очень нравятся очки, потому что их Мамочка носит! Но у Мамочки очки на двух палочках, а у Марии Григорьевны за одно ухо идёт палочка, а за другое — верёвочка. Я думаю, она добрая! Серьёзная, но добрая!

Звенит звонок. Мария Григорьевна говорит: «Это звонок на переменку, выходите в коридор и походите там». Все девочки опять начинают толкаться в дверь, а я сижу за партой и удивляюсь: что значит «походите»? Ведь лучше побегать и поиграть во что-нибудь! Уже в дверях никто не толкается, выхожу в коридор… и просто обалдела! Они все так толкались у дверей, я думала, выйду, они тут бегают, играют — коридор большой, хороший!

Они все стоят у стенки — по всему коридору, где двери. К стенке прилепились и около окон немножко — ужас какой-то! Только две девочки ходят около этих прилепленных, за руки держатся — шаги маленькие-маленькие! Я прошлась по коридору, потом шла и подпрыгивала и, не дойдя до класса, немножко пробежалась.

Зазвенел звонок, мы вошли в класс, сели на свои места, и Мария Григорьевна сказала: «Сейчас мы будем с вами учить буквы». Букв почти никто не знает, я всё время поднимаю руку — мне очень нравится вставать из-за парты, и парта очень нравится, особенно мне нравится доска, которую можно поднять и положить на парту. Я часто её поднимаю и опускаю. И мне очень нравится большая доска — в Свердловске у нас на музграмоте была небольшая. И вдруг я замечаю на парте чернильницу с чернилами. Ой! Какая я дурочка! Звенит звонок. На переменке я около класса немножко прыгаю и бегаю. Когда звенит звонок на урок, я подхожу к Марии Григорьевне и спрашиваю:

— Мария Григорьевна, скажите, пожалуйста, мы будем сегодня чернилами писать?

— Будем, — отвечает она и тут же спрашивает: — А ты умеешь писать?

— Я умею писать, — говорю, — но я пишу карандашом и неправильными буквами — они «печатные»!

— Хорошо, — говорит она ласково и серьёзно, — а теперь ты научишься правильно писать чернилами.

Арифметика была совсем скучная, потому что эти девочки цифр не знают! Но мне хорошо — я разглядываю девочек, класс, доску, парты, небо за окном. Потом вспоминаю книжку, Бабушка нам вчера начала её читать, — даже Элка слушает, так Бабушка удивительно читает! Книжка называется «Маленькая принцесса», она очень интересная с самого начала, но меня там удивила одна вещь. Англичанин привёз почему-то из Индии свою маленькую дочь поступать учиться в Лондон. Девочку зовут Сара — она очень любит своего Папу, он тоже её очень любит, но у неё нет мамы! Нет бабушки! Нет ни одной сестры! И я не понимаю…

— Шнирман, — слышу голос и сразу вскакиваю, потому что «Шнирман» — это я! — Какую цифру я написала на доске? — спрашивает меня Мария Григорьевна.

— Девять! — отвечаю быстро и громко.

— Хорошо, садись! — И опять она чуть-чуть улыбается.

Она мне так нравится, и мне кажется, что я знаю её очень давно.

Последний урок. Мы будем писать чернилами. Все достали чистые тетрадки из портфелей, вынули ручки из пеналов. Мы пишем палочки по косым линейкам, нарисованным в тетрадке. Мария Григорьевна ходит по классу и подсаживается к некоторым девочкам. Мне очень хочется, чтобы она ко мне подсела. И вот она подсаживается ко мне! Я отодвигаюсь сильно влево, она обнимает меня левой рукой за плечо, а правой рукой берёт мою правую руку с ручкой и водит по линейкам. Она тихонько говорит при этом: «Так сильно не нажимай, бери меньше чернил…» Вдруг я вижу: у неё на правой руке нет двух пальцев — мизинца и безымянного! Я сразу вспоминаю «Мадрид», раненых в сквере, как я боялась этих пустых рукавов и как я потом жалела их и совсем не боялась. И мне вдруг так хочется погладить её руку, погладить эти маленькие обрубки! Мне хочется высказать ей свою любовь и то, что можно любить любую руку — не важно, сколько на ней пальцев. Я чувствую, что очень хочу что-то ей сказать или сделать! Но сразу понимаю: ничего нельзя ни говорить, ни делать. Нельзя! Она встаёт, я поднимаю голову, улыбаюсь ей и говорю: «Спасибо!» Она кивает головой, чуть улыбается и идёт дальше. На парте остаются следы мела от её руки — я не буду их стирать.

Дома мы обедаем вчетвером. Папа на работе, а Элка в этой же школе, но во второй смене — они учатся с двух часов. Я всё-всё рассказываю, я люблю дома рассказывать свой день. Анка рот не закрывает, так ей интересно.

— Ну как вы с Папой прошлись? — спрашивает Мамочка.

— Хорошо! — говорю.

— А как тебе понравилась Мария Григорьевна? — опять спрашивает Мамочка.

— Очень!

Но я не рассказываю про маленькие обрубки и про то, как мне хотелось погладить эту неправильную руку без двух пальцев. Даже Мамочке!