Шрифт:
– Понятно. А как ты думаешь, что будет с Чухаевым, если о его похождениях супруге станет известно?
– Да она его убьет! Причем с особой жестокостью. Хотя нет… Он сам умрет. Его одна мысль о том, что жена может быть в курсе… В общем, точно, скопытится.
– Вот на этом и сыграем. – Таврин хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся. – Все, мужики, хмель у меня повыветрился. Так что поехал я домой. И вам советую не засиживаться. Ложитесь спать. Михаил Иосифович, помните, вам завтра на работу. И ведите себя, пожалуйста, так, чтобы никто ничего не заподозрил. Я имею в виду не только Уфимцеву, но и вашу осведомленность о месте нахождения Обухова. Вы весь вчерашний день провели в библиотеке и совсем не в курсе того, что произошло в отделе. Удивляйтесь, выспрашивайте подробности. И упаси вас Бог из сочувствия к коллегам, которые будут переживать за судьбу Константина, шепнуть им лишнее.
Сев в машину, Таврин первым делом набрал сотовый капитана Старшинова. Тот ответил после первого звонка, хотя часы показывали полчетвертого утра. Капитан был на квартире у сына. На вопрос Таврина: «Что делаете?» – Алексей ответил:
– Он спит, а я пытаюсь понять, что я не так сделал? Игорь, он ведь маленький таким хорошим пацаненком был: ласковым, кошек, собак бродячих жалел… Даже врать не умел, представляешь? Начинает что-нибудь сочинять – и тут же расплачется… Эх, упустил я парня! Другими занимался, тетешкался с ними, а своего – упустил… Я вот что решил: если в связи с этим отравлением в оборот его не возьмут, уедем мы из Москвы. Уволюсь, плевать на выслугу и пенсию… Мой бывший однокашник по школе милиции сейчас в целом сибирском крае егерями заправляет. Вот и устроимся на какой-нибудь участок. Будем тайгу охранять, браконьеров ловить. Как считаешь?
– Хорошая мысль, – похвалил Таврин и, пожелав капитану спокойной ночи, с полегчавшим сердцем поехал домой.
Возвращение
Михаил Иосифович всегда вставал в одно и то же время, даже в выходной и в отпуске. Вот и в то утро, ровно в 7.00, стараясь не разбудить гостя, он вышел на лоджию, открыл окно и сделал зарядку. Морозец и энергичные движения прогнали остатки сна. Теперь холодный душ, чашка зеленого чая с парой галет.
В четверть девятого Гольдберг позвонил Завьяловой. Извинился, что не сможет подъехать с утра, как договаривались, но пообещал все же быть всенепременно, а о времени визита заблаговременно сообщить.
Порог креативного отдела Гольдберг перешагнул ровно в девять. Все, кроме Обухова, были на месте. Сидели за столами понурые и выглядели не лучшим образом, особенно женщины. Поздоровавшись, Гольдберг как можно более беспечно поинтересовался:
– Почему все такие мрачные? По кому тризну празднуем?
Его тон почему-то больше всех задел Агнессу Петровну, питавшую к Михаилу Иосифовичу романтические чувства.
– А чему веселиться?! – неожиданно набросилась она на психолога. – Тут вчера такое было! А теперь нас всех допрашивать будут!
– Михаил Иосифович ничего не знает! – заступился Андрюха и, подлетев к столу Гольдберга, начал излагать события вчерашнего вечера.
Гольдберг внимательно слушал и лишь сокрушенно качал головой.
– Да, а теперь нас допрашивать будут! – повторила Агнесса Петровна, едва дождавшись, покуда Андрюха закончит говорить.
– Кто и по какому поводу собирается вас допрашивать? – уточнил Гольдберг. И от спокойного, даже ироничного тона, каким психолог задал вопрос, всем сразу стало легче.
– Чухаев, – ответила за всех Грохотова. – Он уже звонил и приказал не расходиться. Вами интересовался… А допрашивать, наверное, про Костю будут. Он же пропал. Чухаев говорит, телефон отключен. Он и вправду отключен – мы тоже ему звонить пытались.
Дверь открылась, и на пороге появился – легок на помине! – Александр Васильевич Чухаев. Главный юрист начал без предисловий:
– Кто из вас знает, где сейчас может находиться Обухов?
– Может, на работу едет, – пожал плечами Алик. – Сейчас такие пробки.
– И я, и ты, и все вы прекрасно знаете, что ни на какую работу он не едет!
– Значит, спит. Он вчера себя плохо чувствовал, – все тем же спокойным тоном предположил Алик.
– Где он спит? Дома его нет – я проверял.
– А чего вы вдруг запаниковали-то?
– А того, что ваш Обухов взял сто пятьдесят тысяч долларов, чтобы расплатиться с этой, как ее… Анастасией… Заворотнюк. Она договор на рекламу водки с нами подписала. Обухов ей бабки повез и пропал. Вместе с деньгами.
– То есть вы подозреваете, что Обухов присвоил деньги и скрылся?
– А что еще прикажешь думать? – попытался сыграть праведный гнев Чухаев. Получилось так ненатурально, что Алик невольно поморщился. – Продюсеру актрисы этой позвонили – деньги ей Обухов не отдал. Вот и выходит, что Костик их попер.
– Вранье! – кинулся защищать шефа Андрюха, глаза которого от возмущения стали похожи на два елочных шара – такие же большие, круглые и блестящие.
– Погоди, Андрюх, – остановил Суслова арт-директор. И, уже обращаясь к Чухаеву, невинным тоном поинтересовался: – А что, разве Заворотнюк согласилась? Разговор о том, чтобы ее пригласить, в отделе шел, но, во-первых, для ролика о колготках, а не водки – раз, а во-вторых, ни ей самой, ни ее продюсеру Костя, насколько нам известно, даже не звонил – это два. Прикинул, сколько они могут запросить, и отказался от этой идеи.