Шрифт:
Только когда она в третий раз осталась вдовой, стало заметно, что за ее пустым, равнодушным взглядом что-то скрывается. Она решительно заявила, что уже слишком стара, а ее тело слишком изможденное и дряблое, чтобы снова заключать узы брака. Так что пусть младшие сестры ручаются за политику тщеславного нормандского дядюшки, она же уйдет в монастырь, чтобы окружающая тишина соответствовала тишине ее внутреннего мира.
Ей удалось настоять на своем. Может, потому, что все мужчины, которые могли взять ее в жены, сражались на юге против еретиков. Может, потому, что принадлежность Нормандии к Франции больше не вызывала сомнений, а может, и потому, что она вела себя так незаметно, наталкиваясь на жизненные барьеры, что жизнь уже не хотела иметь с ней дела.
С этого момента дни стали такими же беззаботными и тихими, как ночи.
Только сегодня, в час между ночным богослужением и утренним восхвалением, когда высокое положение позволило ей поспать подольше, в то время как остальные сестры должны были выполнять свои обязанности, произошло иначе. Сначала в ее глубокий сон прокрался чей-то шепот, затем стук и, наконец, настойчивый крик. Все это не разбудило бы ее — она проснулась, услышав слова, которые выкрикивали возбужденные голоса. Они перебивали друг друга, пытались перекричать, превратились в хор, у которого была только одна цель: принести ей ужасную новость.
Роэзия села в кровати. Глаза еще не привыкли к темноте, но уши уже уловили в хоре возбужденных голосов чье-то имя.
София.
Речь шла о Софии.
София, перед которой все испытывали робость, потому что она вела себя так высокомерно. София, которая всегда была предметом слухов и догадок, потому что никогда не говорила о содержании хроники, над которой трудилась днем и ночью. Наконец, София, к которой многие, несмотря на все это, относились с большим уважением, потому что она могла не раздумывая верно ответить на любой вопрос, независимо от того, касался он великих теологов, цитат из летописей или медицинского рецепта.
— Как может один человек хранить в памяти содержание стольких книг и трактатов? — этот вопрос мучил всех, и никогда на него не было ответа. Люди благоговейно молчали и смущенно пожимали плечами.
Сердце Роэзии забилось как бешеное, на лбу выступил пот, и она сразу поняла, что могло означать охватившее ее беспокойство: пропавшую без вести нашли. Где-то кто-то нашел ее труп.
Она постаралась унять дыхание, но ничего не получалось. Встала с постели, в темноте на ощупь добралась до двери, надеясь, что ей удастся с достоинством появиться перед другими, — так, как к этому привыкли и чего от нее ожидали.
Однако, открыв дверь, она резко отпрянула назад, не из-за голосов, а от яркого света свечей, резко ударившего в глаза.
Наполовину ослепленная, она услышала больше, чем ей бы хотелось. Тут говорили не только о смерти Софии. Среди голосов, которые участвовали в бурной дискуссии и время от времени выдавали каждый свое предположение о том, кто запер Софию в чулан и были ли в том повинны таинственные трактаты, которым она полностью посвятила последние годы вдруг раздался голос, который громко и четко произнес самое ужасное:
— Медсестра уже обследовала тело Софии, — объявила одна из сестер, обернувшись к Роэзии. — Так же хорошо, как одежда и тело, сохранилась веревка, закрученная вокруг шеи и задушившая ее.
Глава II
1188-1192
Звук голосов отражался от стен скриптория. Слова Мехтгильды показались переписчицам непостижимыми и страшными. Разве можно было поверить в то, что наглая девчонка состоит в союзе с самим дьяволом, который наградил ее необыкновенным даром? Но они ведь и раньше замечали, что она всему учится быстрее: письму и чтению, латыни и греческому, трактатам языческих философов и отцов церкви.
Ее дар никому не бросался в глаза до того дня, когда София во время обеда прочитала на память цитату из святого Элигия. Однако сегодня она показала его всем, забыв про скромность и про заповедь, согласно которой самые младшие из сестер имеют право говорить только тогда, когда их спрашивают. Может, уже одно это нарушение заповеди свидетельствует о ее связи с дьяволом?
Отец Иммедиат поднял руку, и голоса стихли, но тишина была такой же голодной и жадной, как Мехтгильда. Она требовала или объяснения, или окончательного приговора.
София и не думала о том, чтобы опровергнуть слова Мехтгильды, уличающей ее в связи с дьяволом. Она была уверена, что отец Иммедиат защитит ее от порочащего языка завистницы. В подтверждение своей протекции он объявит о том, что ей причитается особое место в скриптории, поскольку ее живому уму требуется более богатая пища.
Но отец молчал, так же как и Ирмингард, единственной заботой которой в тот момент было ее дыхание. Она изо всех сил сдерживала кашель, мучивший ее всю жизнь, и лишь надрывно сотрясалась всем телом. Мать настоятельница заговорила первой. Но обратилась она не к двум ссорящимся девочкам, а к монахиням, занятым письмом, которые прервали свою работу и, раскрыв рот и вытаращив глаза, следили за происходящим.