Шрифт:
Господин Лоусон перевел следующий отрывок из истории, произошедшей близ Сфакии на Крите, который был записан игуменом тамошнего монастыря и опубликован в 1888 г.
„Существует поверье, что большинство мертвецов, проживших дурную жизнь или отлученных от церкви каким-нибудь священником (или, что еще хуже, семью священниками), становятся vrykolakas, то есть после того, как душа отделяется от тела, в него входит злой дух, занимает место души и принимает облик умершего человека, превращая его во vrykolakes или человека-демона.
В таком обличье злой дух делает тело местом своего обитания и сохраняет его от разложения. Он перемещается быстро, как молния, куда захочет и по ночам наводит на людей сильный страх и панику. Все дело в том, что он не остается один, а делает каждого, кто умер по его вине, таким же, как и он сам, так что через короткое время у него появляется большая и опасная свита последователей. Обычно vrykolakes усаживается на спящего человека и своим огромным весом вызывает у него мучительное чувство тяжести. Существует большая опасность, что жертва в таком случае может скончаться и также превратиться во vrykolakas, если рядом не окажется никого, кто почувствует страдания человека, ставшего жертвой vrykolakas, и выстрелит из ружья, заставив тем самым кровожадное чудовище скрыться. Ведь, по счастью, оно боится звука выстрела и удаляется, не достигнув своей цели. Немало таких сцен мы видели своими собственными глазами.
Со временем это чудовище становится все более дерзким и кровожадным и способно полностью опустошить целые деревни. По этой причине местные жители стараются как можно скорее уничтожить первого появившегося vrykolakas, прежде чем наступит второй 40-дневный срок его существования, потому что к этому времени он становится безжалостным и непобедимым носителем смерти. С этой целью жители деревни зовут священников, которые утверждают, что знают, как уничтожить это чудовище, для обсуждения вопроса. Эти самозванцы после богослужения идут к могиле, и, если чудовища в ней не находят — ведь оно бродит по окрестностям и донимает людей, — они повелительным тоном призывают его вернуться в свое жилище. Как только чудовище оказывается на месте, оно лишается свободы посредством какой-нибудь молитвы, а затем распадается на куски. После его гибели всех тех, кто превратился из-за него во vrykolakas, где бы они ни находились, постигает та же участь.
Этот глупый предрассудок распространен на всем Крите, а особенно в горных и уединенных уголках острова“.
Хорошо, конечно, говорить о „глупом предрассудке“, и, без сомнения, многие приведенные здесь детали являются преувеличением и в устном пересказе, и в представлении сельских жителей, но, несмотря на все это, предания о вампирах имеют под собой более чем реальную почву. Хорошо написал господин Лоусон: „Образованный“ грек, который презирает предания и традиции простого народа, будет разглагольствовать о них не менее скучно и с ошибками ради того, чтобы его фантазии были записаны». И я не сомневаюсь в том, что этот игумен с Крита казался себе современным, ученым и знающим предмет, утоляя свое тщеславие.
Вампир — это злобное существо, и, хотя следующая поэма озаглавлена Vrykolakas, в ней речь идет не о настоящем вампире. Тем не менее ее можно привести здесь, так как она считается одной из самых лучших новогреческих баллад. Она существует в нескольких версиях, одну из которых выбрал Пасов и использовал в своей поэме Carmina Popularia:
У матери были девять храбрых сыновей и одна любимая дочь, Одна-единственная дочь, которой дорожили и которую баловали. Двенадцать долгих лет она не знала солнечного света, Умывалась с наступлением ночи и расчесывала кудри до зари, И пока звезды были на небе, она заплетала их в изящные косы. А когда прибыло посольство из далекой страны, Чтобы отвезти ее, невесту, в чужие края, Восемь ее братьев были против этого, но Константин одобрил это. «Нет, отправляй ее туда, мать моя, — сказал он, — в эту чужую страну, В далекую страну, куда я могу поехать, И тогда у меня будет удобный дом, где я смогу остановиться». «Ты рассудителен, сын мой, — сказала она, — но твой совет нехорош. Что, если нападет на меня болезнь, или приблизится черная смерть, Или моим жребием станет радость или печаль, кто тогда привезет ее ко мне?» Он поклялся ей Всевышним и святыми великомучениками, Что если черная смерть придет к ней, или на нее нападет болезнь, Или ее жребием станет радость или печаль, он поедет за ней и привезет ее. И она отправила свою Арету в чужую страну. Но когда настало время, которое принесло смертельную болезнь, Которая охватила их всех, и девять братьев умерли, Тогда мать осталась одна, как камышина на равнине. У их могил она била себя в грудь и стенала. Но когда она пришла к могиле Константина, она подняла могильный камень И сказала: «Поднимайся, мой Константин, мне нужна моя милая дочь. Разве ты не клялся Всевышним и святыми великомучениками в том, Что, когда радость или печаль мне выпадут по жребию, ты поедешь и привезешь ее?» И вот из могилы, в которой он лежал, ее мольбы подняли его. Он поехал на грозовой туче, и звезды украшали его уздечку. Его свитой была сияющая луна; и так он поехал за сестрой. Перед ним вставали горы и исчезали позади, Пока он не увидел ее там, где она расчесывала свои косы при луне. И тогда он позвал ее издалека: «Поедем со мной, поедем, моя Арета! Наша мать зовет тебя». «Увы, — ответила она, — дорогой брат, в такой час! Скажи, к радости ли ты зовешь меня? Надеть ли мне украшения? Или, если повод мрачный, скажи мне. Я не буду менять платье». «Поедем со мной, поедем, моя Арета! Не мешкай, не надо менять платье». И когда они проезжали по дороге, свершая свой путь, Птицы начинали громко петь, и вот что было в их песне: «Как странно! Дух мертвеца сопровождает очаровательную девушку». «Послушай, Константин, — сказала она, — что поют птицы: „Дух мертвеца сопровождает очаровательную девушку“». «Не слушай их, этих глупых птиц, не слушай их, сестра моя». Так продолжался их путь, а птицы снова запели: «О невиданное, достойное жалости зрелище! О, как грустно видеть, когда духи мертвецов идут рядом с живыми людьми!» «Не слушай их, бедных птах, — сказал он, — не слушай их, сестра». «Увы, я страшусь тебя, брат мой! Твоя одежда пахнет ладаном!» «Это ничего, — ответил он, — вчера вечером мы молились у алтаря, И священник, проходя мимо, обдал меня клубами ладана». И снова, когда они проходили мимо, запели другие птицы: «Всемогущий Боже! Твоя рука творит чудеса, Она посылает дух мертвеца, чтобы он сопровождал эту красивую девушку». Она услышала их голоса, и ее сердце упало. «О, послушай, послушай, Константин, что поют птицы! Скажи, где твои золотистые волосы и красивые усы?» «Изнурительная болезнь напала на меня и привела меня к могиле, Именно тогда я потерял свои золотистые волосы и усы». Они прибыли домой. И что же? Дверь заперта на засов. Окна заколочены и затянуты паутиной. «Открой! — вскричал он. — Милая мама! Смотри, я привел твою дочь!» «Если ты Харон, не подходи; у меня нет других детей. Моя несчастная Арета! Она живет далеко в чужой стране». «Открой, мама! Не мешкай, это говорит Константин! Разве я не клялся Всевышним и святыми великомучениками в том, Что, когда тебе выпадет горе или радость, я привезу ее?» Она встала; и когда она подошла к двери, душа матери отлетела.Глава 5
РОССИЯ, РУМЫНИЯ И БОЛГАРИЯ
Нет ничего удивительного в том, что в такой печальной и уставшей стране, как Россия, предания о вампирах приобретают еще более мрачную окраску. Мы узнаем о чем-то уродливом, разрушающем кости, грязном, дурно пахнущем, гротескном, и эти подробности лишь усиливают омерзение и ужас.
В России по-прежнему можно обнаружить вполне отчетливые признаки пережитков стародавних обрядов, с помощью которых древние славяне, тогда еще язычники, отмечали похороны своих близких. И об этих обрядах нам посчастливилось получить немало подробной информации. Важные ссылки на различные обычаи, которые сопровождали похороны у славян, можно найти у таких древних авторов, как византийский император Маврикий, который в своем произведении «Стратегикон» (в настоящее время доказано, что автор «Стратегикона» не император Маврикий (582–602), а неизвестный византийский автор (Псевдо-Маврикий) VI — начала VII в. — Ред.) комментирует тот факт, что жены славянских воинов отказывались жить после смерти своих мужей. Византийский (восточноримский) историк Феофилакт Симокатта, который умер в 629 г. н. э., повествует о том, что восточноримский полководец Приск вторгся в земли славян и захватил в плен Мусокиоса, «царя варваров», который был сильно пьян после пира, устроенного после похорон одного из его братьев. Это свидетельствует о буйных пирушках, которые происходили во время этих древних погребальных ритуалов. Этот отрывок был включен Феофаном Исповедником в его «Хронику», которая охватывает период с 284 до 813 г., а оттуда он был скопирован Анастасием Библиотекарем приблизительно в 886 г. В VIII в. святой Бонифаций, замученный 5 июня 755 г., сказал, что среди славян-венедов узы брака считались такими крепкими, что было обычным, если жены убивали себя после смерти своих мужей — обычай, о котором будет рассказано несколько позже. В первой половине Х в. проницательные и наблюдательные арабские путешественники Масуди и Ибн Фадлан (Х в.) представили удивительные рассказы о похоронах у славян, обращая особое внимание на необычные жертвоприношения, которые тогда часто делали. Этот материал был широко использован византийским историком Х в. Львом Диаконом, летопись которого охватывает период от экспедиции на Крит Никифора Фоки во время правления императора Романа II (959 н. э.) до смерти Иоанна I Цимисхия. Епископ Мерзебургский Дитмар в своем знаменитом произведении «Хроникон Дитмара», охватывающем в восьми томах годы правления саксонских императоров Генриха I (Птицелова), трех Оттонов и Генриха II, дает очень много ценной информации об исторических событиях того времени и цивилизации славянских племен на восточном берегу Эльбы. В своих энцикликах святой Оттон, епископ Бамбургский (ок. 1060–1139), осуждает многие языческие обычаи, которые снова начали утверждаться, и среди прочих он накладывает особый запрет на тайные похороны в безлюдных лесах и полях, которые позднее стали считаться если не проклятыми местами, то местами, где живут привидения. «Богемский (Чешский) Геродот» Козьма Пражский (р. ок. 1045 — ум. 1125), «Богемская летопись» которого начинается с древнейших времен и доходит до 1125 г., предоставляет весьма обширную информацию по этому предмету. Его труд особенно ценен тем, что он как историк правдив и честен, разграничивает то, что является несомненным фактом, и то, что основывается на преданиях, и обычно указывает источники своей информации. Более четырех веков спустя латинское стихотворение «Роксолана», написанное Клоновичем (Краков, 1584), дает нам яркую картину похорон у русинов (украинцы, жившие в Польше или Австро-Венгрии. — Пер.) в XVI в. Еще более известен рассказ, который содержится в письме Мелетия (или Менетия), написанном в 1551 г., De Sacrificiis et ydolatria ueterum Borussorum, и был подробно воспроизведен Ласицием в его труде De Diis Samogitarum. Краткий пересказ всего ценного и подходящего, что есть у этих авторов, можно найти в научном, хотя и несколько старомодном, трактате Котляревского «О погребальных обычаях языческих славян» (М., 1868).
Многие ученые спорили на тему, хоронили ли древние славяне своих мертвецов или сжигали их на погребальных кострах. Некоторые авторы утверждают первое, другие так же твердо придерживаются второго. К тому же существовало предположение, что те славяне, которые вели кочевой образ жизни, сжигали своих покойников, но, когда они стали вести оседлый образ жизни в селах и деревнях, появился обычай хоронить их. (Первоначально все индоевропейские племена были преимущественно «пастушескими» (по определению академика Б. А. Рыбакова), но постепенно, заняв огромные территории, становились оседлыми, причем славяне гораздо раньше своих диковатых родственников германцев. — Ред.) Существует мнение, что у этих язычников были две религиозные секты, каждая из которых избавлялась от покойников своим способом. Более того, немало авторов полагают, что богатых славян после смерти сжигали, а бедных просто хоронили. Позже стали утверждать, что, пока славяне были язычниками, они сжигали своих мертвецов, но после принятия ими христианства они забыли этот обычай. Дав обзор множества точек зрения, Котляревский делает вывод о том, что на самом деле не существовало установленного правила и некоторые славяне хоронили покойников, а другие сначала кремировали тела, а затем, действуя в соответствии с древней семейной традицией, хоронили прах. Было подчеркнуто, что во время раскопок обычно находят следы обоих обычаев в одной могиле: рядом с останками тела, которое было похоронено без кремации, лежит прах того, кто был сожжен.
Можно отметить, что ни в одном славянском языке не существует древнего слова, которое обозначало бы «кладбище», и, видимо, кладбищ не было, так как исследования показали, что почти всегда могилы располагались поодиночке или в группе могил членов семьи. Иногда в качестве могил покойникам выбирали горы, а особенно пещеры в горах. У племен, которые жили по берегам Балтийского моря, излюбленным местом захоронений были пустоши и чаща леса. Точно так же, как и у многих других диких народов, когда труп сжигали или хоронили (сходные обычаи были и у других родственных индоевропейских народов, например греков, римлян, индусов. — Ред.), такая же участь постигала и различные предметы. Погибали воины, и обычно при их похоронах убивали их любимого коня; их оружие, доспехи, украшения и даже домашняя утварь — все это уничтожалось, чтобы служить им в потустороннем мире. Но самыми важными компаньонами умерших были люди, которые либо убивали сами себя, либо их убивали на похоронах вождя. Арабские путешественники рассказывают, что в некоторых случаях существовал обычай, согласно которому жена умершего должна была быть удавлена, чтобы ее тело можно было кремировать с телом ее господина. В других районах было принято хоронить жен умерших заживо. На этот ритуал есть ссылки в песнях и обычаях народов, и это объясняет так называемые «браки» между живыми и мертвыми. Среди таких песен есть моравские плачи, в которых о мертвых говорится, что они поднимаются из своих могил и уносят с собой своих жен или невест. В одной былине умершего человека по имени Поток хоронят вместе с его живой женой. В 1872 г. Ральстон пишет: «Брак и смерть часто странным образом объединялись, по крайней мере у некоторых древних славян. Крепко убежденные в том, что людям, соединенным в этой жизни брачными узами, суждено жить вместе и в мире ином, они так искренне горевали о судьбе человека, умершего неженатым, что, прежде чем предать тело земле, они обычно находили ему партнера для вечной жизни». Тот факт, что, если мужчина у некоторых славянских народов умирал холостяком, после его смерти ему назначалась жена, основывается на авторитетных заявлениях нескольких очевидцев. А в измененном виде такая практика сохранилась в некоторых местах и по сей день. В Малороссии, например, умершую девушку одевают в свадебный наряд, а ее друзья приходят на ее похороны, как на свадьбу. Похожий обычай соблюдается в случае смерти молодого человека. В Подолии (Западная Украина) тоже похороны незамужней девушки устраивают как свадьбу: в женихи выбирают юношу, который сопровождает ее до могилы; при этом свадебный платок обвязан вокруг его рукава. С этого момента ее семья считает его своим родственником, а в глазах всех остальных членов общины он вдовец. В некоторых уголках Сербии, когда умирает молодой человек, девушка, одетая как невеста, следует за ним до могилы, неся два венца; один из них бросают на тело, а другой она хранит, по крайней мере некоторое время.
Ибн Фадлан рассказывает, что некоторые купцы-русы, с которыми он познакомился в Волжской Болгарии, громко обвиняли своего арабского друга в том, что он принадлежит к народу, который хоронит своих покойников, чтобы они гнили и становились пищей для червей, и в таком случае невозможно сказать, что случится с умершими, в то время как у них принято сразу же кремировать умерших, так что усопшие без задержки попадают в рай. Кажется неясным, что это были за «русские», и Расмуссен, переводчик этого повествования на датский язык, энергично отрицает, что они были скандинавами, но большинство авторов согласны с тем, что, вероятно, это были варяжские купцы.
Можно заметить, что язычники-славяне ставили на могильном кургане небольшую хижину или шатер, где душа могла бы найти покой и убежище, когда придет посетить тело, в котором она когда-то обитала, и сюда же приходили родственники умершего, когда хотели оплакать его останки. Полвека назад в России еще можно было встретить следы этого обычая. Несмотря на строжайший церковный запрет, белорусы ставили над могилами нечто вроде сруба. В некоторых районах их называли «голубец». Это слово больше подходит для обозначения креста под крышей, который обычно ставят на кладбище. Как можно себе представить, существовало поверье, что эти небольшие жилища, запрещенные церковью, населяли страшные призраки, и они часто служили потайным убежищем для оборотней и вампиров.