Шрифт:
Тут он давал объяснения, что, мол, святой Петр стоит у врат Царствия Небесного и впускает туда праведников. А шахтеры всегда были в долгу у своих хозяев, потому что платили им вроде как не деньгами, а талонами: на них только в своих магазинах можно было что-то купить. Такой вот звериный оскал капитализма. Чистая политинформация под хорошую музыку. Народ слушал, кивал, и только сильно диссидентствующий Алик Умный задумчиво смотрел вдаль. А пластинка пела:
I was born one mornin’ when the sun didn’t shine, I picked up my shovel and I walked to the mine, I loaded sixteen tons of number nine coal, And the straw boss said: «Well, a-bless my soul».В этом месте у Виталика возникли определенные затруднения, и он честно в них признался.
— Видите ли, — говорил он, — сначала тут вроде как все ясно: я родился хмурым утром, солнца не видно, взял свой обушок и почапал к шахте. Нагрузил я шестнадцать тонн угля номер девять… Но разрази меня гром, если я знаю, что за уголь такой, почему ему девятый номер присвоили.
— Ну да, — желчно заметил Алик. — Уголь все же — не трамвай.
— Какой такой трамвай, почему трамвай? — всполошился Виталик.
— С девятым-то трамваем полегче. Всегда спеть можно:
Шел трамвай девятый номер, На площадке кто-то помер, Тянут-тянут мертвеца, Ламца-дрица, гоп-ца-ца…Остальные члены Общества сочувственно покивали — не знает человек, чего уж тут (много позже Виталик раскопал, что речь шла не об угле с этим номером, а о шахте — Девятой шахте в Кентукки, которую шахтеры называли «Раем»), и переводчик с достоинством продолжил:
— А этот долбаный босс (предмет особой гордости, где-то он раскопал такое значение «соломенного» босса) и говорит: «Черт бы меня побрал!» Вроде как — удивился.
Потом шел повтор второго куплета, и Виталик отдохнул. Пятый куплет звучал так:
I was born one mornin’, it was drizzlin’ rain, Fightin’ and trouble are my middle name, I was raised in the canebrake by an о 1’ mama lion, Cain’t no-a high-toned woman make me walk the line.— Я родился дождливым утром, — вещал он, — борьба и беда стали моим вторым именем. Воспитала меня старуха-львица в зарослях сахарного тростника, и ни одна приличная женщина не могла меня заставить вести себя прилично. — И небрежно заметил: — Тут, кстати, возможно и другое толкованье. Walk the line, то бишь пройти по линии, значит вообще-то правильно себя вести, но еще и быть трезвым, чтобы суметь пройти по линии. Так что, может, этот шахтер с горя не просыхал.
Потом опять шел припев, а после него:
If you see me cornin’, better step aside, A lotta men didn’t, a lotta men died, One fist of iron, the other of steel, If the right one don’t а-get you, then the left one will.— Коль увидишь меня, уступи-ка дорогу, кое-кто не успел — отдал душу Богу. У меня кулак железный, а второй — как камень твердый, если правой промахнусь, левой всю расквашу морду, — резвился Виталик.
На этом разбор песни закончился.
Ну а у Алика была своя манера. Он обращал синие глаза к потолку, выдерживал паузу, потом обводил взглядом присутствующих и говорил:
— Помогите-ка, друзья мои, найти ответ на вопрос, который не дает мне покоя с утра. Какова раскраска зебры: черые полоски по белому или белые полоски по черному?
Но чаще, после синего взгляда, следовало: «А известно ли вам…»
И начиналось, скажем, такое:
— А известно ли вам, сколько курица может прожить без головы? — Снисходительная пауза. — Как выяснилось, без малого два года. Давно дело было, в тысяча девятьсот сорок пятом году, и далеко — в городишке штата Колорадо, не помню его названия. Жил там у одного фермера петушок по имени Майк, и его хозяин — Ллойд Ольсен звали того фермера — оттяпал петушку голову. Не то чтобы по злобе, а по обычной крестьянской нужде — захотелось курятинки. И надо ж такому случиться, что топорик миновал яремную вену и оставил Майку небольшой кусочек стволовой части мозга. И вот ольсеновский кот прикончил отлетевшую голову а остальное не пожелало помирать. Мало того, это остальное продолжало жить в свое удовольствие. Оно стало знаменитостью. На обложках «Тайма» и «Лайфа» красовались портреты Майка, а хитрюга Ольсен собирал по четвертаку за счастье увидеть безголового петуха. Он даже показывал желающим его засушенную голову — фальшивку, конечно, ведь настоящую сожрал Грималкин, жирный добродушный котяра. Между тем ежемесячный доход Ольсена в разгар славы Майка достиг четырех с половиной тысяч долларов, а такие деньги в сорок пятом году были ой-ёй-ёй! Завистники и подражатели отсекали головы домашней птице в стремлении повторить это чудо — вотще: куры, утки, гуси, индейки жить без головы отказывались наотрез. А Майк жил себе и не тужил. Кормежку и питье в его организм хозяин доставлял с помощью пипетки. За два года освобожденный от необходимости думать петушок прибавил больше двух кило. Майк топтал бы землю и дальше, если бы не рассеянность Ольсена. Как-то в Фениксе — штат Оризона, чтоб вы знали, ибо никогда не вредно пополнить свои сведения по географии, — в гостинице, где Ольсен с Майком остановились на отдых, петушок вдруг стал задыхаться. Очистить дыхательные пути птицы можно было, и такое уже случалось, с помощью той же пипетки, да только хозяин позабыл ее где-то на последнем показе своего кормильца. И Майк помер. Увы, увы, увы… Однако слава о нем живет по сю пору. И население родного города Майка каждый май, не буду врать какого числа, бурно празднует День Безголового Майка. Курятину в тамошних ресторанах в этот день не подают.
Все это у них называлось пятиминутками, и набралось их немало. Конечно, память Виталика не могла сохранить полный набор этих поучительных историй, но кое-что всплыло, ожило, пока он неторопливо переворачивал страницы упомянутой амбарной книги. Набралось достаточно, чтобы снабдить это кое-что отдельным заголовком:
Пятиминутки
Сева Твердилов, питавший особую приязнь к живой природе, а потому ставший в конце концов не последним человеком в биофизике, выбирал и темы в этом русле.
— Вы все еще думаете, что хамелеоны меняют цвет, маскируясь под окружающую среду? Стыд! Чушь! Абсурд! — начинал он обычно довольно нахраписто. — Забудьте. И слушайте, как обстоит дело в действительности.
Эти ящерки просто меняют окраску в зависимости от расположения духа. Скажем, если хамелеон испугался, или, напротив, осмелев, хочет дать в глаз другому хамелеону, или увидел хамелеоншу и возбудился — тут да, может и цвет поменять. А миф о том, что они меняют окраску в зависимости от фона, появился в тексте некоего древнего грека Антигона в третьем веке до нашей эры. Пользуюсь случаем, чтобы впихнуть в ваши невежественные мозги новые сведения — не в этом ли состоит главная цель нашего Общества? Сей Антигон из Каристы был скульптором и автором трактата о торевтике. По заказу пергамского царя Аттала он ваял фигуры побежденных галлов. Его резцу принадлежит знаменитая статуя умирающего галла, копия которой находится в Капитолийских музеях — вот такая, знаете ли, странность: вроде бы музей, а название во множественном числе. Ну конечно же вы помните эту фигуру: бедняга сидит, опираясь на правую руку и зажимая левой рану на бедре, а в глазах у него — печаль. Явно настроение поганое. Вот так же случается и у хамелеона. Еще за век до Антигона куда более мудрый Аристотель справедливо указал на связь окраски хамелеона именно с его настроением. Напугает, скажем, Аристотель хамелеона — и тот тут же меняет цвет. Человечество, однако, впало в пучину невежества и вот уже третью тысячу лет считает, будто хамелеон меняет цвет, чтобы его не заметили на фоне земли, листвы и прочего. — Сева делает многозначительную паузу и печально добавляет: — Меня же огорчает не так невежество людей, как их упрямое нежелание из него выбраться, узнать доселе неведомое. Вот и у вас, бедные мои друзья, не возникло желания прервать мою байку вопросом и поинтересоваться: что же такое торевтика, первый трактат о которой принадлежит упомянутому выше Антигону? И не делайте вид, что знаете! Все равно не поверю. Потому что сам узнал только полчаса назад. Это, братцы мои, всего-навсего резьба по металлу.