Шрифт:
Он убрал со стола свои тяжелые, в синих сатиновых нарукавниках локти, и мы увидели на его столе свою статью. Она была вся испещрена жирными красными восклицательными знаками. Не вопросительными, как это бывает, когда цензор не знает или не понимает чего-то в статье, а восклицательными. Нам стало ясно, что он уже знает, какие именно «следственные органы» мы имели в виду в нашей статье. Но кто мог сказать ему об этом? Кто мог предупредить, что эта статья вот-вот ляжет ему на стол?
— Значит, так, — веско сказал цензор. — Вы ловкие ребята, конечно. Но цензуру вам не надуть. Трогать органы безопасности мы вам не позволим. Возьмите свою статью и идите. Скажите дежурному редактору, что на второй полосе появилась дырка на четыреста строк. Пусть пришлет мне другой материал вместо вашей статьи. Пока!
— Ладно, мы проиграли… — усмехнулся Бочаров, забирая с его стола газетную полосу с нашей статьей. — Но как вы узнали, что это КГБ, а не милиция или прокуратура? А?
Цензор поднял на него глаза. В этих глазах был просто смех. Да, не злость, не торжество, не насмешка, а просто веселый, самодовольный смех. Так смеются глаза только очень самоуверенного и твердо стоящего на земле человека. Несколько секунд он, видимо, думал, как ответить на вопрос Бочарова и отвечать ли на него вообще. А потом решил, видимо, что ему нечего смущаться, и сказал:
— У нас есть свои источники информации…
Тут на его столе зазвонил телефон, и он жестом попросил нас выйти из кабинета.
Мы вышли, тут же взбежали по лестнице с пятого этажа на шестой и бросились к окну.
Внизу от подъезда редакции отъезжали две наши знакомые черные «Волги». В одной из них кто-то из пассажиров говорил с кем-то по радиотелефону.
На следующий день капитан дальнего плавания Евгений Кичин вылетел в Батуми. Бочаров полетел с ним, чтобы «своими глазами увидеть, как Кичин все-таки уйдет в море на капитанском мостике — назло этим сукам!». А я уехал в подмосковный Дом творчества кинематографистов писать сценарий для Одесской киностудии. Через неделю меня позвали к телефону. Звонил Бочаров из Батуми.
— Ну? — спросил я нетерпеливо. — Он уже в Босфоре?
— Хера! — сказал Бочаров. — Батумское КГБ не имеет права дать визу на загранку без запроса управления КГБ, к которому Кичин был прикреплен раньше. Я пил с начальником батумского КГБ три вечера подряд и — бесполезно. Он хороший парень, он все понимает, но сделать ничего не может. А одесское КГБ, конечно, прислало телекс: «Капитану Кичину в праве на заграничное плавание отказать».
— Что же мы будем делать?
— Ничего. Выше головы не прыгнешь. Я звонил из Батуми Бакаеву и Дукельскому. И они сделали единственное, что могли: они дали Кичину баржу, и вчера он ушел наконец в каботажное плавание — без права выхода из территориальных вод СССР. Как там продвигается твой сценарий?
— Пишу…
— Как ты думаешь, мы выиграли или проиграли?
— Я думаю, что мы сыграли вничью. Это уже немало…
— Тогда нам нужно встретиться и выпить — пожелать Кичину три фута под килем…
Но на самом деле это была далеко не почетная ничья. Ведь одесское КГБ не понесло никакого урона — полковник Куварзин и его зять майор А. остались на своих местах и продолжали брать оброк с одесских моряков. Во всяком случае, еще несколько лет назад, в период еврейской эмиграции из СССР, полковник Куварзин и все одесское КГБ стали знамениты среди советских эмигрантов чудовищными поборами, которыми они обкладывали каждого еврея за визу — разрешение на выезд в Израиль, за вывоз багажа, ручной клади и т. п.
Единственное, чего мы с Бочаровым все же добились тогда — и чем, полагаю, я могу гордиться, — это то, что мы спасли капитана Кичина от морального уничтожения и вернули его на капитанский мостик — пусть не теплохода, а всего-навсего баржи…
P.S. Недавно, после публикации сокращенного варианта этого очерка в 1991 году в московском журнале «Журналист», я получил привет от Кичина. Он снова стал капитаном дальнего плавания и звал меня в гости. Желаю ему три фута под килем.
1980–1991, Нью-Йорк
КГБ и танцы
Херсоно-югославская трагедия
«Уважаемый Эдуард! У меня сложилось впечатление, что вас волнуют чужие судьбы, и мне захотелось рассказать вам историю своей любви.
Это было 31 год назад.
Тогда в портовых городах существовали клубы для моряков иностранных судов, а мы, студенты местных институтов, были в тех клубах представителями советской молодежи — там проходили вечера, встречи, танцы, просмотры фильмов и т. п. И в такой клуб я ходила после окончания института, когда стала работать учительницей математики в вечерней школе. А куда еще пойти в два свободных вечера в неделю? На танцплощадки я, будучи учительницей, ходить стеснялась. А в городе больше ничего не было.