Шрифт:
Есть серьезные основания полагать, что в это время в Нейстрии имели место перемены, причем такие, которые отразились на будущем XI века [53] . Позднее такие хронисты, как Дудо из монастыря св. Квентина и Вильгельм из Жюмьежского монастыря, утверждали, что в те годы произошло значительное сокращение населения [54] . Возможно, здесь есть преувеличение, но, даже учитывая это, все равно нет сомнений, что в эти годы Нейстрия серьезно пострадала и что в середине X века в провинцию продолжали вторгаться новые группы захватчиков. Очевидно и то, что церковная жизнь в провинции тогда была настолько подорвана, что ухудшилась епископальная преемственность. Не менее пяти епископов были вынуждены оставить Кутане и обосноваться в Руане, а район, некогда столь известный своими монастырями, теперь полностью лишился своих обителей. Ясно, что из-за жестоких набегов скандинавов Нейстрия несла потери, восполнить которые было нелегко.
53
M. De Bouard, «De la Neustrie carolingien a la Normandie Feodale» (Bull. Inst. Hist. Research., XXVII, pp. 1-14).
54
Dudo of St. Quentin, ed. J. Lair, p. 166; William of Jumie'ges, ed. Marx., pp. 8, 66.
Сама же новая правящая династия поначалу, видимо, неохотно расставалась с прошлым и традициями викингов. Не исключено, что Рольф еще при жизни вновь обратился к язычеству, а в 942 году после убийства его сына, Вильгельма Длинного Меча, в западной Нормандии началась языческая реакция. Впоследствии внука Рольфа, герцога Ричарда I, один из реймских летописцев называл piratarum dux, что означает «пиратский вождь», а в 1013 году дед Вильгельма Завоевателя, герцог Ричард II Норманнский, прозванный Добрым, приветствовал в Руане отряд викингов, только что разоривших Бретань. Здесь фактически и проявляется та приводящая в замешательство дихотомия, которая пронизывает почти всю историю XI века. То, что герцог Ричард II принимал в Руане воинов-язычников, может показаться странным, но ничуть не менее значимым является и то, что во время краткого пребывания на берегах Сены один из вождей норманнов, по имени Олаф, был обращен в христианство и крещен мудрым архиепископом Руанским Робертом, который был братом правящего герцога Олафа [55] . Позже этот вождь викингов Олаф унаследовал Норвежское королевство и в свое время стал святым покровителем Скандинавского мира {13} .
55
Richer of Rheims, ed. Waitz, 1877, p. 180; William of Jumie'ges, pp. 85, 96.
В процессе становления Нормандии в XI веке нельзя игнорировать и скандинавский фактор. Но этот фактор никогда не был доминирующим, а разрыв с прошлым, вызванный цепью событий X века, легко переоценить. В районе Галлии действительно обосновалась династия викингов, но величина земельных владений определялась границами старой Римской провинции, которая сохранилась как церковная провинция Руан. Так появились границы герцогской Нормандии. Соответственно ее правители, обращенные в христианство и признанные императорской властью, претендовали в первую очередь на права административные и фискальные, которые ранее принадлежали графам империи Каролингов. К тому же географические названия в Нормандии не дают оснований полагать, что какие-либо крупномасштабные переселения из Скандинавии радикально изменили состав крестьянского населения; было доказано, что во многих больших поместьях провинции на протяжении всего X века сохранялась непрерывность владения. Словом, кажется маловероятным, чтобы люди с севера когда-либо составляли большинство населения в провинции, которую вскоре назвали Нормандией.
Конечно, появился новый правящий класс скандинавского происхождения, но всех этих людей быстро поглотила латинская и христианская культура, окружавшая их во Франции. Говоря словами одного из ранних хронистов, «они получили христианскую веру и, отказавшись от языка отцов, привыкли к латинской речи» [56] . Нам известно, что к 1025 году скандинавский язык вышел из употребления в Руане, но им все еще пользовались в Байё [57] . Тогда же через маленькую речку, которая служила границей Нормандии, перебрались и разошлись вниз и вверх по великому водному пути Сены торговцы, которые несли с собой как товары, так и новые идеи. Этот процесс можно было бы подтвердить множеством примеров, но вывод, на который указывают все эти факты, очевиден. Даже принимая во внимание резко выраженные индивидуальные особенности норманнов XI века, правдой остается и то, что завоевания 1050–1100 годов совершали люди, которые были французами по языку, обладали зачатками французской культуры и разделяли французские, по большей части политические идеи.
56
Ademar of Chabannes, ed. Chavanon, p. 148.
57
Dudo of St. Quentin, ed. Lair, p. 221.
Они и сами осознавали этот факт и даже были склонны преувеличивать его. Насколько сильным было желание норманнских правителей Нейстрии быть победителями латинского христианского мира, видно из прославляющей эпической поэмы конца XI века; и как позже нормандец Ричард из Капуи мог подписаться «правитель французов и ломбардцев», так и Вильгельм Завоеватель, будучи правителем Нормандии и Англии, имел обыкновение, обращаясь к своим подданным, называть их Franci [58] . Подобное обращение, и в самом деле, вошло у норманнов в привычку, и когда в 1096 году Боэмунд, сын Роберта Гвискара, обращался к норманнам в Италии с призывом принять участие в крестовом походе, один из современников заставил его сказать: «Разве мы не франки? Разве наши отцы не пришли сюда из Франции, а мы не стали здесь хозяевами силой оружия? И было бы позором, если бы наши братья по крови отправились на муки и в рай без нас» [59] .
58
Regesta, I, passim; Cahen, Regime Feodale, p. 36; cf. Douglas in French Studies, XIV, p. 110. Этот вопрос достаточно важен и заслуживает конкретного примера. Правители Капуи, а именно Ричард I (1058–1078) и Джордан I (10781093 гг.), занявшие место ломбардской династии, постоянно пользовались титулом Francorum et Langobardorum prineeps. Это имеет четкие аналогии с обычным обращением к Вильгельму Завоевателю: Король «omnibus fidelibus suis Francis et Anglis».
59
Robert the Monk, II, p. 2.
Едва ли разницу между викингами X века и норманнами XI века можно было бы изложить более отчетливо, а ораторское искусство Боэмунда, несомненно, отражает истинное положение вещей. Индивидуальный характер средневековой Нормандии можно приписать ассимиляции скандинавских захватчиков в районе Галлии, по этой же причине норманнов нельзя приравнять к жителям любой другой французской провинции. С другой стороны, норманны (в том виде, в котором они появляются в Европе в период между 1050 и 1100 годами), хоть и были безжалостными и жестокими, резко отличались от тех «людей с севера», которые наводили ужас языческим террором на Западе ранее..
Оценивая норманнское влияние на завоеванные ими страны, просто необходимо учитывать подобное преображение, а его последствия можно обнаружить и в более ранних оценках норманнского характера. Норманны, гласит одно из них, — это «неугомонные люди». «Они беспокойный народ, — гласит другое, — и если бы их не сдерживала твердая рука правителя, они были бы готовы на любые проделки» [60] . Но самое примечательное описание встречается в повествовании XI века итальянца Жоффруа Малатерры.
60
Ord. Vit., pp. 230, 474.
«Норманны, — отмечает он, — это хитрый и мстительный народ, красноречие и скрытность представляются их наследственными качествами; они могут кланяться ради лести, но если их не сдерживать силой закона, то они отдаются буйству природы и страстей. Их правители любят воздавать хвалу людской щедрости. В людях сливаются крайние степени жадности и расточительности, и, страстно стремясь к богатству и власти, они презирают все, что бы ни имели, и надеются на все, что бы ни возжелали. Оружие и лошади, роскошь одеяний, охота верховая и соколиная — все это услады норманнов, но при стесненных обстоятельствах они могут с невероятным терпением переносить суровость любого климата, и тяготы, и лишения военной жизни» [61] .
61
Malaterra, I, p. 3 как парафраза Эдварду Гиббону, Decline and fall, ed. Bury, VI, p. 179.