— Да как же я буду работать в министерстве? — удивился Аслан. Всесильный Бараев ему, оказывается, взятку пришел предлагать! Даже смешно.

— Чеченскому народу, — внушительно произнес Бараев, — нужны образованные люди.

— Ну и кем же я буду? — спросил, облизнув сохнущие губы и лихорадочно обдумывая свое поведение, Аслан. — Послом, что ли? Что должен делать?

— Хочешь — послом будешь, хочешь — переводчиком, дипломатом, за границу поедешь… Решай! А взамен забудь, как при мне переводчиком был. Молодой я тогда был, горячий… Похорони эту память, камень поставь, чтоб никто не поднял, и где могила, забудь — а я для тебя все тогда сделаю. Я знаю, чего тебе надо. Бабу свою русскую возьмешь, домой уедешь, сына воспитывать будешь… А хочешь — сына возьмем, воспитаем по-настоящему, по-нашему, а женим тебя на хорошей девушке, на нашей? Она тебе еще нарожает… Русские женщины шлюхи, — сплюнул Мамед, скривившись, — развратные они, пьют, курят, как мужчины, с ними все можно… Мужа не уважают. Но ты смотри, дело твое. Так что скажешь?

Ну вот, подумал Аслан, Мамед Бараев ведет себя как оперный Мефистофель из провинциального театра. Запугивает и уговаривает, манит сладким куском. Неужели все искушения выглядят так примитивно и глупо, или это мне приходится героя разыгрывать в декорациях, скорее пригодных для фарса? А ведь мне сейчас придется сделать важный выбор, понял он, в сущности, от жизни отказываюсь или от большого ее куска — какой из меня лагерник? Сидел уже, пробовал, чуть кишки горлом не вышли… Но неужели он действительно думает, что я соглашусь, что меня можно купить постом в министерстве? А что, люди всегда по себе судят. За что мне такая жизнь? Эх, была не была, может, выйдет по-моему, а не по-ихнему, может, выторгую себе послабление на своих условиях… Если грубо отказаться, решил Аслан, тогда точно каюк. Надо сделать вид, что я раздумываю, как повыгоднее для себя устроить. Если он заподозрит, что я не о себе пекусь, совсем озвереет.

— Не знаю, — помотал головой Аслан, — не знаю, Мамед, сам-то я ничего про тебя не говорил и не хочу, я не доносчик, а только вот бьют меня тут второй день, грамотно бьют, по печени да по почкам, и на допрос обещали повести, там протокол будут составлять, и если бить будут и спрашивать, так и не выдержать могу, рассказать. А что мне из-за тебя терпеть? Разве есть мне до тебя дело? А работать я с тобой не буду. Так что давай по-другому сделаем. Ты сам ко мне пришел, я тебя не звал, тебе от меня что-то нужно, а мне от тебя — ничего. Не верю я тебе, Мамед, и в министерстве работать не стану. Жизни я спокойной хочу. Давай так — ты меня из тюрьмы достанешь, а я никому ничего говорить не буду, поклянусь. Ни слова. Скажи своим псам, чтобы не трогали меня, — и достаточно.

— Отказываешься? — понял все-таки Мамед.

— Не отказываюсь и не соглашаюсь.

— Нет, Аслан, плохая это мысль. Поторговаться хочешь? Поторгуйся. А предложениями такими не кидаются, такой шанс один раз в жизни дается. Если честно сказать — нравишься ты мне. Умный ты парень, человек честный. А мне, веришь, по целым дням словом перемолвиться не с кем — не поймут… Неужели не столкуются два образованных человека?

— Разные у нас тобой дороги, Мамед, — с сожалением произнес Аслан.

— Какой ты странный, — хмыкнул Мамед. — Да что ты можешь сделать, смешной человек, ты подумай! Что, расскажешь про меня, какой я плохой? А доказательства у тебя есть? Думаешь, кому поверят? Здесь тебе страна чужая, нас не любят, а у тебя ведь оружие нашли… Может, вообще тебя террористом объявят — надо же и им кого-то сажать. Ты смотри, пока я добрый, помощь предлагаю — мы же свои люди; тебе за Чечню волноваться надо, а не за русских.

— А я за нее и волнуюсь. Думаешь, если такие, как ты, у нас всем заправлять будут и у власти стоять, в стране жизнь лучше станет? Управлять страной должны люди порядочные, а не уголовники. Вот потому и не хочу тебе помогать, работать с тобой вместе. Не хочу таким же бандитом становиться.

— В тюрьме сгною! — взревел вдруг Мамед, поднимаясь со стула. — Что ты о себе воображаешь! Кто ты такой!

— Что ж, — пожал плечами Аслан. — В тюрьме я уже сидел, а что касается того, кто я такой, — просто человек, как и ты, и даже лучше — не убийца и не уголовник. Это ведь тебе, Мамед, на моем месте сидеть надо, а мне на твоем. Так что даже и зазорно мне от тебя милости принимать.

— Думаешь отсюда целым выйти? — угрожающе прищурился Мамед.

— Приложу все усилия.

— Шансов, мальчик, у тебя нет, — прошипел Мамед, разглядывая в упор Аслана. Затем развернулся и подошел к двери — постучал могучим кулаком изнутри, подбежал услужливый опер и выпустил нарушающих режим гостей. Аслан даже не ожидал, что разговор их закончится так быстро. Вот и все, подумал он, дело сделано, жребий брошен, даже поторговаться не получилось. Слышно было, как они удаляются по коридору. Аслана на время заперли одного, затем опер вернулся, дыша ему в лицо чесночным перегаром и посматривая на Аслана с веселым интересом — как смотрят на препарируемую лягушку или подыхающего на булавке жука. Аслан не знал, был ли опер в курсе его дел, кто к нему приходил и зачем, и знал ли он что-нибудь о судьбе, ожидающей Аслана? На всякий случай Аслан напустил на себя вид гордый и равнодушный и с достоинством прошествовал обратно в свою камеру на тридцать человек, где в этот момент заключенные пялились в телевизор, так что на возвращение Аслана никто не обратил внимания — передавали очередную серию «Ментов»…

Мамед Бараев шел по коридору тюрьмы, широко шагая. Марченко, вместе с которым Бараев приехал сюда, в Бутырки, уже уехал по своим делам. Нет, думал Мамед, как все-таки удачно получилось, что этот Магомадов, кроме всего прочего, наступил на мозоль самому Марченко. Его и уговаривать долго не пришлось, чтобы все это организовать. Обиженный мужчина, да еще высокопоставленный чиновник, много может нагородить. Конечно, Мамед в любом случае нашел бы способ нейтрализовать Магомадова, но тут это получилось с гораздо меньшими усилиями.

— Ахмат, — сказал Мамед одному из телохранителей, покусав ус, — сходи поговори с Алексеем. Спроси, сколько он хочет.

— Будешь убирать? — понимающе осведомился Ахмат.

— Да… Видимо, придется, — вздохнул Бараев. С тех пор как он занял пост, Мамед не любил лишней крови, ему казалось, что в его положении это уже как-то… несолидно. — Скажи, чтобы… прямо в камере. Я думаю, в ближайшие дни. А то как бы не ляпнул… Пусть скажет сколько, а там сам разбирается, это его вотчина, меня не касается как. Даже знать не хочу. Пусть скажет только, когда все будет сделано. И все…