В глазах его пылало эмигрантское безумие. При виде неторопливо подходящего, судя по всему, богатого пассажира в дорогом зимнем пальто, с дорогим американским чемоданом таксист преобразился.

Яхонтов по-английски сказал, куда ехать. Шофер не понял, переспросил. Виктор Александрович повторил, четко разделяя слова. Он не намерен был поступаться правами американца в этой Европе. Хотите долларов — извольте понимать. Шофер вызвал у него острую неприязнь. Яхонтов понял, что таксист, добавляя подробности, повторял последнюю эмигрантскую сплетню о судьбе писателя графа Алексея Николаевича Толстого, недавно вернувшегося на Родину. Расплачиваясь, он все же не смог себя пересилить и оставил на чай. Не щедро, но оставил. Таксист, рассчитывавший на американский размах, остался, однако, недовольным. Встретившись в тот день снова со своим приятелем-«подполковником», сказал:

— Помните, у вокзала ко мне американец сел? Жадный, сволочь… Но не в том дело. Простите, подполковник, вам ничего не известно о судьбе генерала Яхонтова?

— Известно, — не моргнув глазом, ответил тот, — его красные расстреляли вместе с Александром Васильевичем. (Он имел в виду Колчака.) А в чем дело, поручик?

Но «поручик» только рукой махнул, пробормотав: «Почудилось».

У Яхонтова не было никакого желания контактировать с «русским Парижем». Конечно, без такси не обойтись, но Виктор Александрович владел языками достаточно хорошо, чтобы не выдать своего происхождения. От театров лучше воздержаться — наверняка наскочишь на кого-нибудь из петербургских знакомых. А вот в Лувре надо побывать. Эмигранты туда вряд ли ходят, там не принято митинговать.

Неизвестно, сколько дней придется ждать визу. Сенатор Франс даст телеграмму, куда ехать, откуда он сможет выехать в Россию, ведь Франция не имеет с нею отношений, кстати, не с «нею», Виктор Александрович, а с «ним» — с СССР. Если, конечно, «они» дадут разрешение. Яхонтов пытался представить человека, от которого конкретно будет зависеть — ступит он или не ступит на родную землю. Пытался — и не мог.

Во всем Париже ему нужен был лишь один человек. Поэтому пришлось начинать со звонка в «русское посольство», которое неизвестно кого представляло, но известно, где находилось. Там же, на улице Гренель. Женский голос по-французски ответил по справочному телефону. Яхонтов попросил номер телефона военного атташе графа Игнатьева.

— О, граф, — женский голос запнулся, — простите, мосье, но граф… уже не с нами.

— Простите, мадемуазель, я не вполне вас понял, — прикинулся простаком Яхонтов. — Вы не могли бы посоветовать — как связаться с графом…

— Я могу дать вам телефон его квартиры, мосье.

— Я буду очень обязан вам.

Генерал граф Игнатьев был старым другом и родственником Яхонтова. Последний раз они виделись здесь, во Франции, в 1916 году. Тогда Алексей Алексеевич очень помог ему во время командировки. (Боже мой! Еще царь Николай лично, за обедом давал наставления Яхонтову в связи с той командировкой!) Игнатьев отвез тогда Яхонтова в Шантильи, представил французскому главнокомандующему Жоффру. Тот разрешил гостю объехать фронтовые позиции. В этой поездке Яхонтов познакомился с другим видным генералом — Фошем. Потом во Францию прибыл русский экспедиционный корпус. Устроили парад, который принимал президент Пуанкаре. Ему тоже был представлен Яхонтов.

На следующий день Алексей Алексеевич и Виктор Александрович долго веселились, глядя на снимок в газетах. Яхонтов попал в кадр рядом с Пуанкаре… Такие вот воспоминания. А теперь, судя по слухам, граф Игнатьев занимает совершенно особую позицию. Он сохранил контроль над русскими деньгами, в свое время переведенными сюда в оплату за военные поставки, и никого к этим деньгам не подпускает. До Яхонтова доходило, что на «игнатьевские миллионы» пытались наложить лапу все «спасители отечества» — и Деникин, и Врангель, и, конечно, Колчак.

Пообедав в одиночестве, Виктор Александрович еще раз позвонил Игнатьеву, и снова безуспешно. Сидеть в отеле не хотелось. Он вышел побродить и долго гулял, избегая шумных улиц. Теперь он приехал сюда не из провинциального Хабаровска, как в 1913 году, когда он впервые увидел Париж. Теперь он приехал из грохочущего Нью-Йорка.

Узкая улочка вывела его на набережную Сены, где рядком стояли старички букинисты. Когда Виктор Александрович проходил мимо одного из развалов, его как магнитом притянула кириллица, бросавшаяся в глаза среди латиницы. «Г. П. Данилевский. Уманская резня (последние запорожцы)». Том XII из приложения к журналу «Нива» за 1901 год в 24 томах. Роман этот он не читал. Яхонтов наугад открыл томик, и его как ожгло двумя словами… Он поднял глаза к началу абзаца и прочитал его целиком:

«Прошумело «руйнование»— разгром Сечи. Оно отозвалось на Украине, в Польше и Литве. С Днепра по России шли вести об отобрании в Коше оружия, боевых припасов и всего войскового добра. Старшинское имущество, их хутора, скот и весь скарб были списаны и проданы с торга на казну. Общественные стада пожалованы поселенным в степях валахам, грекам и арнаутам. Церковная утварь — облачения, хоругви и книги — отосланы в новопостроенный Николаев. Крепости обращены в села, паланки в уезды, и в них назначены военные командиры из сербов и донских старшин. Вместо Серка, Калныша, Швачек, Бочек, Зозуль и Неживых явились бесконечные Ивановы и Сидоровы, а с ними земляки Хорвата и Шевича, — Депрерадовичи, Милорадовичи, Пестичи, Вукотичи и Никорицы».

Депрерадовичи и Милорадовичи…

В Петрограде, в Эрмитаже, в Галерее героев 1812 года висят портреты генералов М. А. Милорадовича и Н. И. Депрерадовича. Это предки Яхонтова по материнской линии. Еще мальчиком-кадетом он всматривался в их мужественные лица и по-детски загадывал — стану ли я достойным вас, мои генералы? Генералом-то он стал, но…

Яхонтов, разумеется, купил книгу. Букинист-француз отлично видел, что в душе восточного варвара бушуют страсти. Возможно — профессия сделала его хорошим физиономистом, — задето что-то личное. Да, скорее всего, так, хотя все они явно сумасшедшие, русские эмигранты. Этот, правда, и эмигрантом сначала не показался — такой аккуратный, сдержанный господин. А начал читать… Букинист заломил десятикратную цену — и не промахнулся.