Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

11. «Привет тебе, печальный пересмешник…»

Привет тебе, печальный пересмешникроссийского Парнаса. Догораетв настольной лампе керосин, поразажечь свечу, и лондонских чернилв чернильницу долить. С таким трудомдаются даже письма! Неужелиржавеет дар мой, отлучённый отнаречия московских улиц? Иливторую революцию в Россиии вправду не понять обломкам первой?Утратили мы трепетную связьс отечеством неласковым. Восторгипри чтении отважных откровенийв журналах петербургских – миновали,как первая любовь. Февральский воздухнеумолим и вязок. Всякий годоб эту пору я до поздней ночисижу над ветхим Пушкиным, курюизгрызенную трубку… тишина —хоть бей посуду… только ветер позднийсвистит в трубе, трещат дрова в каминеда сани с подгулявшим седокомвдруг проскрипят под фонарём чадящим…Где ужас мой, где нежность? Потоскую —и спать ложусь. Корзина для бумагполным-полна. Ты тоже инородец,признайся, мой Тимур, тебе не страшнослагать стихи на русском языке?И гибок он, и жарок, как больнаякрасавица, и мясом человечьимпитается, и ненавистью такпропитан, что опасно прикоснутьсяк его шипящим звукам – если тольконе промышлять гражданственною скорбью,игрой в шарады или кисло-сладкойсерьёзной прозой. В мглистом Петербургесоциалист сквозь зубы признаётся,что не построил рая на земле.Америка залечивает ранывоенные, вчерашний чёрный рабпоёт свободу, посвящая лируремёслам и коммерции. Европаразнежилась в комфорте, наслаждаясьспокойной старостью. Моя Канадаукрывшись пледом, пьёт у очагадомашний эль, читает календарьза прошлый год. Гармония, Тимур,вещь редкая и очень дорогая,засим и спрос (читай хоть Карла Маркса)ничтожен. Процветает ли народ,бунтует ли, – ему не нужно плясокперед ковчегом Ветхого завета,тем более – перед чикагской бойнейиль памятником жертвам декабризма…Старею, зубоскал мой благородный.Всё реже вижу чистые созвездьянад городом затерянным моим,ворчу на эмигрантские журналы(включая даже «Колокол») – стихив них так же смехотворны, как в российских.Но вот на днях пришла с февральской почтойтвоя поэма – как она попалак издателям? – и восхитился янежданной этой музыкой – алмазомпо зеркалу кривому, по стакану трактирному, по небу голубому…Прислал бы экземпляр – да опасаюсь,при всех реформах новых, искушатьнедремлющих блюстителей культуры.

12. «Вот и весна, историк, искушённый…»

Вот и весна, историк, искушённыйв искусстве красноречия, ночнойпобежке звёзд над старым переулкоми хрусте льда под сквозняком апрельским.Журчат ручьи по гулким мостовым,звенят колокола, грядёт суббота,когда со всей Москвы мастеровыемещане и чиновники неспешнона кладбище пойдут со всем семейством —прибрать могилы, помянуть стаканомсмирновской водки дедов и отцов…Уже, наверно, франты молодыев дурацких котелках, по новой модеслоняются бульварами. Поэт,чуть улыбаясь, смотрит с постаментачугунного… а глупые студенты,хихикая, перевирают строкипро милость к падшим… подлая цензураи здесь успела – даже после смертине убежал твой славный соименникиз лап ее…Жизнь близится к концу,но, слава Богу, есть ещё иныелихие корабельщики. Поютони и плачут, восхищаясь ветромв тугих снастях, и бешеной лазурьюна сколько хватит взгляда…Неизменныи море, и корабль – лишь временаменяются, да так, что не узнаешь.Трибун опальный неуёмной речьюсторонников сзывает – и напрасноскрипит зубами отставной полковник —в Якутск его, в Тобольск! Поди попробуй —на улицы Москвы толпа такаянемедля хлынет – с дрекольем, с булыжныморужием, чтоб защитить любимцанародного, мятежного Бориса.А Михаил каков! А каковылитовцы и чухонцы, Александр!А буйные защитники природы!Дай волю им – останется Россиябез рудников и фабрик, без железныхдорог и пароходов…Хорошов стране, когда смягчаются законыи власти просвещённые даютстрастям народным вольно изливаться!Не спрашивай, зачем я не сажусьна пароход, не вглядываюсь в майскийтуман над Амстердамом по пути народину…В тяжёлом макинтошея прохожу сквозь старый город – банки,лабазы закопчённые, доматерпимости – к проснувшемуся порту.Лёд сходит. Словно чёрный муравей,буксир пыхтящий медленно толкаетпотрёпанный корабль из Петербурга,и моряки усталые дивятсязевакам, попивающим винцона столиках у пирса. Я и самохотно пью за молодость чужую,за ненадёжный путь землепроходца,и подымаю воротник – а ветерподхватывает чаек, уходящихс недобрым криком в ветреную высь.

ВЕК ОБОЗЛЁННОГО ВЗДОХА

«Говори – словно боль заговаривай…»

Говори – словно боль заговаривай,бормочи без оглядки, терпи.Индевеет закатное заревои юродивый спит на цепи.Было солоно, ветрено, молодо.За рекою казённый заводкрепким запахом хмеля и солодакрасноглазую мглу обдаетдо сих пор – но ячмень перемелется,хмель увянет, послушай меня.Спит святой человек, не шевелится,несуразные страсти бубня.Скоро, скоро лучинка отщепитсяот подрубленного ствола —дунет скороговоркой, нелепицейв занавешенные зеркала,холодеющий ночью анисовой,догорающий сорной травой —всё равно говори, переписывайрозоватый узор звуковой…

«Дворами проходит, старьё, восклицает, берём…»

Дворами проходит, старьё, восклицает, берём.Мещанская речь расстилается мшистым ковромпо серой брусчатке, глухим палисадникам, гденастурция, ирис и тяжесть шмелей в резеде.Подвальная бедность, наследие выспренних лет…Я сам мещанин – повторяю за Пушкиным вслед,и мучаю память, опять воскресить не могуковёр с лебедями и замок на том берегу.Какая работа! Какая свобода, старик!Махнёмся не глядя, я тоже к потерям привык,недаром всю юность брезгливо за нами следилугрюмый товарищ, в железных очках господин.Стеклянное диво, лиловый аптечный флаконроняя на камни, медяк на ладони держа —ещё отыщу тебя, чтобы прийти на поклон —владельца пистонов, хлопушек, складного ножа…

«Раз, заехав в Баден-Баден…»

Доктору гуманитарных наук Александру Садецкому, предложившему автору беспроигрышный способ игры на рулетке.

Раз, заехав в Баден-Бадени оставшись на ночлег,убедился я, как жаденсовременный человек.Там с пучками ассигнациймуж, подросток и женас гнусным шулером толпятсяу зелёного сукна,там иной наследник пылкий,проигравшись в прах и пух,смотрит с завистью в затылкиторжествующих старух.И выигрывает шарикмиллионы в полчаса,И Меркурий, как фонарик,озаряет небеса.Саша! Метод твой искусныйпокорил меня давно,почему же с видом грустнымя покинул казино?Нет, к другой меня рулеткетянет, тянет без конца!Там покинутые деткивенценосного отцабез особенной охотыпокоряются судьбе,и проигрывают с ходуне фортуне, а себе.И царит над ними дама,седовласа, как зима.Кто она, мой друг упрямый?Смерть? Гармония сама?Улыбаясь, ставит крупно,глядя в будущую тьмупо системе, недоступнойпросвещённому уму.Даже если Баден-Баденнаградит иной азарт,если выиграть у гадинвожделенный миллиард,не ликуй, профессор Саша,не гляди удаче в рот —всё равно царица нашату наживу отберёт.Лучше бедно жить и гордо,добиваясь до концапревращенья грешной мордыв вид достойного лица.

ПАМЯТИ АРСЕНИЯ ТАРКОВСКОГО

1. «Пощадили камни тебя, пророк…»

Пощадили камни тебя, пророк,в ассирийский век на святой Руси,защитили тысячи мёртвых строк —перевод с кайсацкого на фарси —фронтовик, сверчок на своём шесткезолотом поющий, что было сил —в невозможной юности, вдалеке,если б знал ты, как я тебя любил,если б ведал, как я тебя читал —и по книжкам тощим, и наизусть,по Москве, по гиблым её местам,а теперь молчу, перечесть боюсь.Царь хромой в изгнании. Беглый раб,утолявший жажду из тайных рек,на какой ночёвке ты так озяб,уязвлённый, сумрачный человек?Остановлен ветер. Кувшин с водойразбивался медленно, в такт стихам.И за кадром голос немолодойоскорблённым временем полыхал.

2. «Поезда разминутся ночные…»

Поезда разминутся ночные,замычит попрошайка немой, —пролети по беспутной России —за сто лет не вернёшься домой.От военных, свинцовых гостинцевразрыдаешься, зубы сожмёшь, —знать, Державину из разночинцевне напялить казённых галош…Что гремит в золотой табакерке?Музыкальный посёлок, дружок.Кто нам жизнь (и за что?) исковеркал,неурочную душу поджёг?Спи без снов, незадачливый гений,с опозданием спи, навсегда.Над макетом библейских владенийравнодушная всходит звезда.Книги собраны. Пусто в прихожей.Только зеркало. Только однаучасть. Только морозом по коже —по любви. И на все времена.

«Век обозлённого вздоха…»

А. В.

Век обозлённого вздоха,провинциальных затей.Вот и уходит эпохатайной свободы твоей.Вытрем солдатскую плошку,в нечет сыграем и чёт,серую гладя обложкукниги за собственный счёт.Помнишь, как в двориках русскихмальчики, дети химер,скверный портвейн без закускипили за музыку сфер?Перегорела обида.Лопнул натянутый трос.Скверик у здания МИДапыльной полынью зарос.В полупосмертную славужизнь превращается, какедкие слёзы Исавав соль на отцовских руках.И устающее ухослушает ночь напролётдрожь уходящего духа,цепь музыкальных длиннот…