— Прислушайся к себе, старина, — сказал д-р Свейн. — Когда ты так говоришь, становится понятно, что ты получил образование в старом, добром Дартмуте.

— Извини, — сказал Сет и снова заговорил с произношением, характерным для этих мест Возможно, пренебрежение «р» и проглатывание окончаний было достаточно лицемерным занятием со стороны Сета, но его отец, несмотря на свое произношение, заработал кучу денег и благодаря ему же собрал необходимое количество голосов на выборах.

— Может, они и действительно безвредные ребята, эти наши лесорубы, — сказал Сет. — Что-то вроде дрессированных животных.

— Только не Лукас Кросс, — сказал д-р Свейн. — В нем есть что-то подлое. Эти крути вокруг глаз, — от них мне становится не по себе. Он похож на шакала.

— Лукас такой же, как все, Док, — утешительно сказал Сет. — Тебе мерещится то, чего нет.

— Будем надеяться, что это так, — ответил Док. — Но я в этом сомневаюсь.

Селена спала на раскладушке, которая служила ей кроватью и обычно стояла в той стороне комнаты, что считалась кухней в хижине Кроссов. Тринадцатилетняя Селена была хорошо развитой девочкой для своего возраста, ее короткая и часто поношенная одежда не могла скрыть уже сформировавшиеся грудь и бедра юной школьницы. Большая часть одежды Селены перешла ей по наследству от детей состоятельных родителей и была передана Селене дамами, занимающимися благотворительной деятельностью при конгрегациональной церкви. У Селены были длинные, темные, вьющиеся волосы, темные, чуть раскосые глаза, красные, припухлые, четко очерченные губы и поразительно белые зубы. Глядя на гладкую, золотистую кожу Селены, можно было подумать, будто она живет в краях, где круглый год светит теплое солнце, чего, конечно, не скажешь о Новой Англии с ее бесконечно длинными зимними месяцами.

— Вдень она пару золотых сережек, — говорила мисс Тронтон, — и каждый подумает, что именно так выглядит молоденькая цыганка.

Селена была мудрым ребенком. Этой мудрости ее научили нищета и несчастья. В тринадцать лет она смотрела на безнадежность как на старого, упорного врага, неизбежного, как смерть.

Иногда, глядя на свою мать Нелли, она думала: «Я выберусь отсюда, я никогда не буду такой, как она».

Нелли была невысокой, вялой женщиной. Однообразная пища, которая состояла в основном из картошки и хлеба, привела к нездоровой полноте. Ее редкие, жирные волосы обычно были завязаны неряшливым узлом на не очень чистой шее. Руки ее, узловатые и грубые, с поломанными, грязными ногтями, были вечно вымазаны в саже.

«Я выберусь отсюда, — думала Селена, — я никогда не позволю себе так опуститься».

Но безнадежность всегда стояла рядом, она всегда была готова подтолкнуть локтем в бок и сказать:

— О, неужели? И как же ты собираешься выбраться отсюда? Куда ты пойдешь, и кто там будет за тобой присматривать?

Когда Лукаса не было дома или когда он бывал трезв, Селена была полна оптимизма: «О, я смогу. Так или иначе, но я обязательно выберусь».

Но чаще всего все было как в этот вечер. Селена лежала на раскладушке и слушала храп старшего брата Пола, доносившийся от кровати у противоположной стены, и аденоидальное дыхание младшего брата Джо, который спал на такой же раскладушке, как и у нее. Но эти звуки не могли заглушить более громкие, идущие со стороны двуспальной кровати. Селена лежала тихо и слушала, как Лукас и Нелли совершают акт любви. Лукас занимался этим молча. Хрюкает, как свинья в огороде, думала Селена, а дышит как речной пароход на Коннектикуте. Нелли же не издавала ни звука. Селена слушала, закусив нижнюю губу, и мысленно умоляла: ради Бога, быстрее. Лукас хрюкал все сильнее и дышал все громче, тревожно визжали старые пружины двуспальной кровати, быстрее, быстрее. Наконец Лукас взвизгнул, как теленок в руках мясника, и все кончилось. Селена уткнулась в пахнущую плесенью подушку без наволочки и беззвучно заплакала.

«Я выберусь, — зло подумала она, — я обязательно выберусь отсюда».

Безнадежность — старый враг Селены — даже не стала ничего говорить, она просто была рядом.

Эллисон Маккензи никогда не бывала в доме Селены. Обычно она спускалась вниз по грязной дороге до дома Селены и на улице ждала, когда выйдет ее подруга. Эллисон часто задумывалась, почему никто из Кроссов никогда не приглашает ее в дом, но она не осмеливалась спросить об этом Селену. Однажды она спросила об этом свою маму. Констанс утверждала, что Селена стесняется своего дома, и больше Эллисон никогда не заводила разговор на эту тему. Констанс, кажется, не могла понять, что Селена была абсолютно уверена в себе и что это именно она, Эллисон, всегда стесняется и стыдится самой себя. В основном Селена выходила из хижины сразу, как только замечала Эллисон, иногда она появлялась из загона, пристроенного к дому, в котором Лукас держал несколько овец. Если Селена была в загоне, она всегда кричала Эллисон: «Подожди минутку, я только помою ноги», но почему-то никогда не предлагала Эллисон подождать в доме. Маленький братишка Селены всегда хвостиком бегал за сестрой, но в этот субботний день Селена вышла из дома одна.

— Привет, Селена, — тепло приветствовала ее Эллисон: антиобщественные настроения прошлого дня были забыты.

— Привет, малышка, — ответила Селена странным, глубоким голосом, который Эллисон считала необычайно интригующим. — Чем займемся сегодня?

Это был риторический вопрос. По субботним дням девочки всегда медленно прогуливались по городским улицам, разглядывали витрины магазинов и воображали, что они взрослые леди, мужья которых известные люди. Они тщательно изучали товары всех магазинов Пейтон-Плейс, оценивая, сравнивая и выбирая вещи для себя, для дома и для своих детей.

— На маленьком Кларке этот костюмчик будет смотреться просто восхитительно, миссис Гейбл, — говорили они друг другу.

Или беспечно:

— С тех пор как я развелась с мистером Поувеллом, у меня пропал всякий интерес к одежде.

Вместе они тратили все до последнего центы, которые Эллисон удавалось выпросить у Констанс, покупали дешевую бижутерию, журналы с фотографиями кинозвезд и сливочное мороженое с фруктами. Иногда и у Селены было немного денег, которые она зарабатывала, выполняя разную мелкую работу для местных домохозяек, и тогда они отправлялись в кинотеатр «Яока» посмотреть какой-нибудь фильм. Позже они заходили в аптеку Прескотта, усаживались у фонтанчика содовой, жевали сэндвичи с помидорами и салатом латук и пили кока-колу. Здесь, вместо того чтобы изображать жен кинозвезд, они начинали играть в состоятельных домохозяек Пейтон-Плейс, которые, совершая дневную прогулку, решили выпить но чашечке чая, пока их детишки мирно спят в колясках у входа в аптеку. Эллисон держала соломинку так, будто это была сигарета, и вела беседу так, как в ее представлении это делали взрослые.