Шрифт:
– Поворачивайся, мать, поворачивайся живее!
– командовал Петрушка. Ты видишь, у меня печь наготове. Привыкла копаться, стахановка!
– Сейчас, Петруша, я сейчас, - послушно говорила мать.
– Я изюму положу, и все, отец ведь давно, наверно, не кушал изюма. Я давно изюм берегу.
– Он ел его, - сказал Петрушка.
– Нашему войску изюм тоже дают. Наши бойцы, гляди, какие мордастые ходят, они харчи едят... Настька, чего ты села - в гости, что ль, пришла? Чисть картошку, к обеду жарить будем на сковородке... Одним пирогом семью не укормишь!
Пока мать готовила пирог, Петрушка посадил в печь большим рогачом чугун со щами, чтобы не горел зря огонь, и тут же сделал указание и самому огню в печи:
– Чего горишь по-лохматому, ишь во все стороны ерзаешь! Гори ровно. Грей под самую еду, даром, что ль, деревья на дрова в лесу росли... А ты, Настька, чего ты щепу как попало в печь насовала, надо уложить ее было, как я тебя учил. И картошку опять ты чистишь по-толстому, а надо чистить тонко - зачем ты мясо с картошки стругаешь: от этого у нас питание пропадает... Я тебе сколько раз про то говорил, теперь последний раз говорю, а потом по затылку получишь!
– Чего ты, Петруша, Настю-то все теребишь, - кротко произнесла мать.
– Чего она тебе? Разве сноровится она столько картошек очистить, и чтоб тебе тонко было, как у парикмахера, нигде мяса не задеть... К нам отец приехал, а ты все серчаешь!
– Я не серчаю, я по делу... Отца кормить надо, он с войны пришел, а вы добро портите... У нас в кожуре от картошек за целый год сколько пищи-то пропало?.. Если б свиноматка у нас была, можно б ее за год одной кожурой откормить и на выставку послать, а на выставке нам медаль бы дали... Видали, что было бы, а вы не понимаете!
Иванов не знал, что у него вырос такой сын, и теперь сидел и удивлялся его разуму. Но ему больше нравилась маленькая кроткая Настя, тоже хлопочущая своими ручками по хозяйству, и ручки ее уже были привычные и умелые. Значит, они давно приучены работать по дому.
– Люба, - спросил Иванов жену, - ты что же мне ничего не говоришь как ты это время жила без меня, как твое здоровье и что на работе ты делаешь?..
Любовь Васильевна теперь стеснялась мужа, как невеста: она отвыкла от него. Она даже краснела, когда муж обращался к ней, и лицо ее, как в юности, принимало застенчивое, испуганное выражение, которое столь нравилось Иванову.
– Ничего, Алеша... Мы ничего жили. Дети болели мало, я растила их... Плохо, что я дома с ними только ночью бываю. Я на кирпичном работаю, на прессу, ходить туда далеко...
– Где работаешь?
– не понял Иванов.
– На кирпичном заводе, на прессу. Квалификации ведь у меня не было, сначала я во дворе разнорабочей была, а потом меня обучили и на пресс поставили. Работать хорошо, только дети одни и одни... Видишь, какие выросли? Сами все умеют делать, как взрослые стали, - тихо произнесла Любовь Васильевна.
– К хорошему ли это, Алеша, сама не знаю...
– Там видно будет, Люба... Теперь мы все вместе будем жить, потом разберемся - что хорошо, что плохо...
– При тебе все лучше будет, а то я одна не знаю - что правильно, а что нехорошо, и я боялась. Ты сам теперь думай, как детей нам растить...
Иванов встал и прошелся по горнице.
– Так, значит, в общем ничего, говоришь, настроение здесь было у вас?
– Ничего, Алеша, все уже прошло, мы протерпели. Только по тебе мы сильно скучали, страшно было, что ты никогда к нам не приедешь, что ты погибнешь там, как другие...
Она заплакала над пирогом, уже положенным в железную форму, и слезы ее закапали в тесто. Она только что смазала поверхность пирога жидким яйцом и еще водила ладонью руки по тесту, продолжая теперь смазывать праздничный пирог слезами.
Настя обхватила ногу матери руками, прижалась лицом к ее юбке и исподлобья сурово посмотрела на отца.
Отец склонился к ней.
– Ты чего?.. Настенька, ты чего? Ты обиделась на меня?
Он поднял ее к себе на руки и погладил ее головку.
– Чего ты, дочка? Ты совсем забыла меня, ты маленькая была, когда я ушел на войну...
Настя положила голову на отцовское плечо и тоже заплакала.
– Ты что, Настенька моя?
– А мама плачет, и я буду.
Петрушка, стоявший в недоумении возле печной загнетки, был недоволен.
– Чего вы все?.. Настроеньем заболели, а в печке жар прогорает. Сызнова, что ль, топить будем, а кто ордер на дрова нам новый даст? По старому-то все получили и сожгли, чуть-чуть в сарае осталось - поленьев десять, и то одна осина... Давай, мать, тесто, пока дух горячий не остыл.