— Ее нет в живых, — заключает Хен. — Зуб даю.

Я уже и сам начал так думать. Но, с другой стороны, никаких свидетельств ее гибели тоже нет. А может, ее вообще никогда не существовало, мелькает у меня мимолетная мысль. Я раздраженно вздыхаю:

— Все, с кем я разговаривал, так и не сказали мне ничего внятного.

Хен вертит чашку с остатками кофе и, ухмыляясь, вскидывает одну бровь:

— Может, она лежит где-нибудь на дне озера?

Несколько лет назад школьный друг матери Хена выбросил труп своей жены в водохранилище. Он заявил, что она сбежала с каким-то из своих многочисленных любовников, и, по всей видимости, ни у кого не возникло никаких подозрений. Труп обнаружили, когда искали в водохранилище какого-то другого утопленника. Ее задушили колготками. В итоге мы с Хеном теперь питаем к озерам особенно теплые чувства. В деле Розы Вуд никаких озер не фигурирует, но это еще не значит, что ничего подобного не могло произойти. А когда жена гибнет от рук убийцы, убийца чаще всего муж. Снова Иво Янко. Безгрешный, заботливый, многострадальный Иво.

Звонит телефон. Андреа переключает звонок на меня.

— Я тут подумал, — слышится в трубке, — пожалуй, вам все-таки стоит поговорить с Иво.

Это Тене Янко. Кто-то помог ему добраться до телефонной будки. Он размышлял о нашем разговоре.

— Да. Отлично. Где он?

Как я ни наводил справки, установить местонахождение Иво мне так и не удалось. Я уже начал думать, что он столь же неуловим, как и его бывшая жена.

— Он будет у нас. Завтра. Приезжайте, если хотите.

— Место то же?

— Место то же.

— Подъеду часикам… к одиннадцати?

Я кладу трубку и спрашиваю Хена:

— С чего он вдруг решил мне позвонить?

— Потому что знает, что ты их подозреваешь?

— Они довольно складно рассказывают.

— Хочешь, я съезжу с тобой?

Я качаю головой:

— Не стоит их пугать.

Интересно, уж не Лулу ли Янко поговорила с братом еще раз?

Наверное, эта безумная затея пришла мне в голову за обедом. Аккуратные попытки Хена выяснить про мое загадочное свидание, назначенное на вечер, — разумеется, я никуда не собирался — вкупе с выпитым вином сыграли со мной злую шутку. Как говорил мой отец, — во всяком случае, так он сказал однажды в одно из тех редких мгновений, когда не орал на телевизор: «Найди дело, которое у тебя получается хорошо, и займись им».

Прекрасно, подумал я, сидя над наполовину опустевшей бутылкой бургундского (Хен пил воду) и куском говядины, фаршированной устрицами, который ему непременно хотелось заказать мне в качестве подарка на день рождения. Прекрасно, именно так я и поступлю.

Поэтому несколько часов спустя я и очутился там, где нахожусь сейчас, занимаясь тем, что хорошо у меня получается, под окнами дома в Ричмонде. Это большой четырехэтажный особняк величественного вида с кованым балконом, опоясывающим весь первый этаж. Высокие, от пола до потолка, окна завешены тяжелыми гардинами. Перед особняком, скрывая его от нескромных взглядов с улицы, буйно разрослись вечнозеленые кустарники.

Поначалу я сидел в машине с телеобъективом на той самой улице, но подъезд к дому слишком длинный и извилистый, а заросли кустарника слишком густые, чтобы всякие хулиганы вроде меня могли бы что-нибудь разглядеть. Поэтому я дожидаюсь наступления сумерек, а затем прокрадываюсь по затененному проезду и ныряю в темные кусты — раскидистые, разросшиеся, гостеприимные рододендроны и камелии. С неба сочится густая синь, а я — чернильная тень на фоне других теней. Между псом и волком. Который из них я?

Освещен только нижний этаж. Верхний — большая его часть — погружен в темноту. Мне приходится пробираться сквозь густые заросли к дальнему концу дома, туда, где из высоких незанавешенных окон на лужайку и точно такие же мрачные кусты льется яркий свет. Несмотря на свои размеры, сад производит впечатление места, где никто никогда не бывает и о котором никто никогда не думает. Должно быть, рассуждаю я, он принадлежит какому-нибудь дряхлому старику. Кому-то, кто нуждается в частной сиделке и в состоянии оплачивать ее услуги.

Сюда меня привела Лулу Янко. Я дождался, пока она выйдет из дома, и поехал следом за ее маленьким бежевым «фиатом» с очень кстати не работающим стоп-сигналом. Она оставила его на тихой улочке рядом с многочисленными «вольво», «ауди» и «рейнджроверами» и вошла в дом, открыв дверь собственным ключом. Больше я ничего не видел до тех самых пор, пока не пробрался на задний двор. И вот что я там вижу.

Лулу ввозит в комнату инвалидную коляску и пристраивает ее перед камином. Судя по пляшущим отблескам на стенах, в нем горит огонь, хотя на улице совсем не холодно. А уж в доме, должно быть, настоящая душегубка. Первой неожиданностью для меня становится то, что мужчина, сидящий в инвалидной коляске, отнюдь не стар. Он, пожалуй, даже младше, чем я, и бесспорно красив. Длинноватые волосы обрамляют тонкое правильное лицо с благородными чертами. Аристократическая внешность — первое, что приходит в голову при взгляде на него, хотя, возможно, причиной тому окружающая обстановка. Его губы шевелятся, и у Лулу тоже — они о чем-то говорят. Судя по ее позе и жестам, в обществе друг друга они чувствуют себя вполне непринужденно, как будто знакомы давным-давно, что вполне может быть правдой.

Я пробираюсь сквозь мокрые кусты поближе, чтобы получше рассмотреть комнату. Лулу вдруг бросает пристальный взгляд в сторону окна, и сердце у меня уходит в пятки, хотя я знаю, что надежно скрыт в рододендроновых зарослях. Внутри, вероятно, обсуждают, задергивать гардины или нет. После мимолетного колебания Лулу оставляет окно незадернутым и выходит из комнаты, а мужчина равнодушно наблюдает за игрой огня в камине.

Почему я испытываю такую ненависть к этому человеку? Его впору бы пожалеть. Хотя губы у него шевелятся, а голова поворачивается из стороны в сторону, все остальное тело остается неподвижным: он парализован от самой шеи. Беспомощный инвалид.