Шрифт:
Надо бы прочесть какое-нибудь заклинание, но в голове вдруг стало пусто и звонко. Точно в большом кувшине мамы Мабусы. Мысли исчезли, остался лишь огромный страх. Еще чуть-чуть, и Нок потеряет волю и здравый ум, закричит, забьется в судорогах, точно Травка.
В этот самый момент послышались шаги, и из-за темных стволов вынырнула ведунья Хамуса. Махнула посохом, и клочья призрачного дыма исчезли.
– Не побоялась, значит, девочка. Вот и молодец, вот и молодец. Хорошее утро наступило, ничего не скажешь. Ветер свежий, море беспокойное. Облака нагонит к вечеру, помяни мое слово. И будет дождь ночью, вот увидишь. А этих шепутнов не бойся, я вот им посохом стукну, коли не угомонятся.
Ведунья кивнула головой, повернулась и вновь скрылась за стволами, продолжая приговаривать:
– Дождь - это хорошо. Только вот кости мои ноют на непогоду. Ох, и ноют, косточки старые. Скрипят, что твои шпангоуты в бурю... Зменграхам ваши потроха... А смородина твоя будет кстати, очень кстати. Шептуны - они не едят ягод, что ты. Ты бы им дохлых мышей захватила - вот тогда они бы порадовались. Только кто ж тебе даст мышей-то убивать среди бела дня? Грех это и страшный - убивать священное животное... А шептуны мертвых священных животных любят, да... Им же тоже хочется иметь у себя священных животных, а они мертвые, и живое им не подходит... Вот что я тебе скажу... не подходят им живые священные животные... Им надо мертвых... Мертвых к мертвым, живых - к живым... вот что я тебе скажу...
Нок торопилась, стараясь не отстать от ведуньи. К тихому ее бормотанью она не прислушивалась, это не ее дело - слушать, что бормочет себе старая женщина. Они взбирались вверх, на еще один холм, туда, где лес становился густым и непролазным. Хижина ведуньи Хамусы в самой середине леса. И как она осмеливается жить в таком страшном месте? Как не умирает от страха каждую ночь, слушая проклятых шепутнов?
Хижина ведуньи находилась на небольшой полянке. Окруженная со всех сторон огромными дубами, она опускала свою крышу чуть ли не до самой земли, и два небольших окошка темнели под этой крышей, точно два глаза из-под длинной шевелюры. Живой казалась хижина Хамусы. Живой и страшной. Как и сам лес, в котором она находилась.
Нагнувшись, Нок прошла в темнеющий дверной проем - словно провалилась в жаркую, душную яму. Хамуса уже суетилась у очага, цепляла на крючок котелок с водой, разводила огонь. И все время что-то приговаривала. То ругала шептунов за то, что крепко напугали "ее девочку", то жаловалась на жару и желала поскорее дождя. То вообще начинала вещать что-то странное о мертвых костях, вопиющих о погребении, о химаях, караулящих у границ и о злобных драконах надхегах, что прилетели с севера и не дают покоя людям, работающим на плантациях.
О надхегах Нок и сама немало слышала. Откуда такая напасть на соседние холмы - люди не знали. Но заказывали служения в храме Днагао и поговаривали, что пора вызывать Охотника на драконов. Только ему под силу прогнать тварей с облюбованных ими холмов. Надхеги - это не зменграхи, перекусят человека в один присест. Морды у них огромные, и владельцы рисовых плантаций уже не раз жаловались старейшинам Линна на свои потери. Рабы гибнут, а это деньги. Деньги, которые владельцы плантаций теряют.
Наконец, когда весело затрещал огонь под котелком, а ягоды смородины оказались в кипящей воде, Хамуса установила на щербатом дубовом столе медную треногу. Каждая медная нога представляла из себя узкое тело змеи и заканчивалась змеиной головой с высунутым раздвоенным языком. Посередине треноги, в глубокой, испачканной золой чаще Хамуса развела небольшой огонь, подбрасывая на тонкие прутики мелкого серого порошка. Языки огня от порошка тихо вспыхивали и потрескивали, точно живые.
– Ну-ка, девочка, закрой дверь, - велела Хамуса и добавила, - и не прячь от меня глаза. Сейчас можно, сейчас, когда буду бросать для тебя кости, мне надо видеть твои глаза. Твои славные, синие глазки... где такие еще увидишь? Таких глазок еще пойти и поискать в наших землях... да, пойти и поискать...
Хамуса нагнулась над столом, сдвинула немного треногу с полыхающим на ней крошечным пламенем и развернула кожаный свиток. Расстелила его на столешнице, провела несколько раз смуглыми до темноты ладонями, разглаживая.
Внутри свитка, в самом центре, желтел нарисованный круг солнца с расходящимися во все стороны лучами. Лучи делили свиток на восемь одинаковых частей. В каждой части, нарисованные тонкими штрихами, лежали города, леса, холмы и деревни. У самого солнца располагался Линн и еще три города Свободных Побережий, а от него расходились желтыми линиями дороги, разбегались ниточки-тропки. Леса, холмы, реки. Деревни, плантации, города. Кажется, весь мир развернулся на столе перед Нок.
Хамуса пробормотала еще какое-то заклинание, что-то кинула в огонь на треноге. Запахло горько и пронзительно, тонкий дымок пополз к почерневшим балкам крыши.
Нок почувствовала, как ее начала бить крупная дрожь. Как застучало бешено в висках и разом вспотели обе ладони. Едкий запах горчил в ноздрях и першил в горле. Хотелось кашлять, но Нок только осторожно хмыкала. Дымок над треногой становился все более густым и темным, а Хамуса все бормотала и бормотала.
На карту она бросила кожаный черный мешочек, откуда попросила Нок достать одну кость.