– Да дайте же, наконец, вы мне зеркало!!!

– Эльвира Васильевна, – повернулся Соломоныч к врачихе. – Будь так добра. Принеси из сортира.

На то, чтобы принести из сортира круглое настенное зеркало, потребовалось десять минут, и все это время я был готов лезть на стенку от нетерпения. Но вот, наконец…

Я пялился в зеркало на Дениса Сельцова и мучительно скрежетал мозговыми извилинами, пытаясь определить, нравится мне эта физиономия или нет. Конечно, и раньше я видел ее на фотографиях, но тогда это была всего лишь мертвая картинка. А теперь из зеркала на меня глядел живой человек, который и хмурился, и улыбался, и даже, сморщившись, шмыгал прямым тонким носом. Денис Сельцов также имел в наличии: высокий лоб, волевой, чуть тяжеловатый подбородок, высокие скулы, низкие густые брови и капризный тонкогубый рот, который придавал лицу надменное выражение. На вид новой физиономии было лет двадцать пять – двадцать восемь, что полностью соответствовало паспортным данным Сельцова.

– А не получится так, что я вдруг начну стремительно стареть, как человек, вышедший из летаргического сна? – спросил я терпеливо дожидавшегося моей оценки Соломоныча.

Тот сразу возбужденно замахал руками так, будто я обвинил его в том, что он обманом подсунул мне некачественный залежалый товар.

– Что ты, что ты, Денис! У меня все проверено десятком лет работы и несколькими десятками клиентов. Отображение процесса старения на лице идет постепенно, и точкой отсчета теперь будет тот возраст, на который ты выглядишь. Если бы было иначе, а именно так, как ты предположил, то операции по омоложению лица, которые сейчас проводятся сотнями тысяч в год по всему миру, потеряли бы смысл. У тебя еще есть вопросы?

– Нет.

– А скажи, тебе нравится? – вкрадчиво спросил Соломоныч. Как же ему хотелось услышать от меня положительную оценку!

Как же он ждал, когда я его похвалю! Словно маленький ребенок, который нарисовал картинку и принес ее показать дедушке. Дедушка надевает очки и долго вертит в руках нарисованное, поворачивая его и так, и этак, безуспешно пытаясь определить, что же это такое изображено. А малыш все это время стоит у него над душой, дожидаясь, когда же деда наконец скажет: «Супер!» И в результате от нетерпения даже мочит штаны.

Как бы не намочил штаны и мой доктор.

Поэтому я поспешил ответить:

– Супер! – и поднял вверх большой палец.

Если по-честному, я нисколько не покривил душой. Картинка действительно была нарисована на пять с плюсом, и ее не надо было вертеть и так, и этак, чтобы разобраться, что же такое на ней изображено.

– Тебе действительно нравится? – переспросил Соломоныч, несколько разочарованный лаконичностью моего ответа. Он рассчитывал на длинную хвалебную речь. Что ж, получи!

– Мне действительно нравится, Александр Соломонович, – напыщенно произнес я. – Я сам, как вы знаете, врач, и мне отлично известно, что подобные операции по изменению внешности проводятся уже давно. Но я даже представить не мог, что возможны такие великолепные результаты. Вы не врач, вы просто волшебник, и я преклоняюсь перед вашим мастерством пластического хирурга. Разрешите пожать вам вашу золотую руку.

Короче, из моей палаты Соломоныч выпорхнул буквально на крылышках, оставив мне зеркало, чтобы я, как красна девица, постоянно смотрелся в него и привыкал к своему новому облику. Чем я и занимался часа два до тех пор, пока ко мне в гости не нагрянул Евгений Валерьевич, – сидел на кровати и гримасничал перед зеркалом, словно полинезийский дикарь после захода к нему в бухту европейского корабля. В конце концов от этого увлекательного занятия меня оторвали.

– К вам посетитель, – заглянула ко мне медсестра Тамара, и следом за ней в палату вальяжно вплыл Евгений Валерьевич.

Поставил на стол бутылку «Гастон де Лагранжа», достал из кармана кожаного плаща шоколадку и лишь после этого подошел ко мне и, прищурившись, уставился на мою новую рожу. Я стоял перед ним, не шелохнувшись, словно молодой актер перед маститым режиссером на кинопробах крупнобюджетного фильма.

– А ведь не узнать, – вдоволь на меня насмотревшись, констатировал мой гость. – Пытался найти хоть что-нибудь общее с Костоправом и в результате решил, что это лишь лоб. И ничего более. Короче, здорово. Наш эскулап на этот раз расстарался. Придется выписывать премию… Ладно, садись, вьшьем да поговорим о делах. Впрочем, их не так чтобы много.

Их и правда оказалось немного. Во-первых, я получил свои новые документы – паспорт, водительские права и трудовую книжку. Во-вторых, – билет на поезд до Петербурга (купейный вагон, верхняя полка, отправление уже сегодняшним вечером). А в-третьих… А «в-третьих», в общем, и не было. Мы посидели полчасика, поболтали о чем-то пустом, вьшили по две рюмки «Лагранжа», и Евгений Валерьевич засобирался, заспешил.

– Пора бежать, дел выше крыши. А ты тоже давай собирай пожитки и отсюда проваливай. До поезда лучше погуляй по городу. Лишнее время здесь не засиживайся. Деньги-то есть?

– Пятьсот рублей, – признался я.

– Мало. – Евгений извлек из кармана забандероленную пачку сторублевых бумажек и протянул мне. – На, купишь продуктов в дорогу. – Он пожал мне на прощание руку, несколькими скупыми словами пожелал удачи и пошел к выходу. Но уже в дверях остановился, обернулся и сообщил: – Кстати, запамятовал сказать. Тут питерская братва просила тебе передать… Раз Константин Разин ушел из мира сего, то, чтобы ментов не дразнить, Костоправ тоже больше не существует. Это ты понимаешь?