Шрифт:
Аскетизм, точнее — такая интенция, наблюдалась у разных народов во все времена: культивировалась в античном мире у стоиков, активно присутствовала в буддизме, в иудаизме формировала протестное движение караимов, сопровождала жизнь многих монашеских орденов Западной Европы…
Конечно же, и в России.
Однако с важной своей особенностью — индивидуальным отличием.
В других странах аскетизм принимался во имя чего-то превосходящего материальные выгоды. В России — из-за отсутствия выбора, без спроса самого человека, принуждаемого к аскетизму внешними обстоятельствами. В средневековой Европе (во все века свободной для перемещений) активные люди могли идти в различные ремесленные цеха и достигать уровня как минимум подмастерья (зажиточного и уважаемого), в наемные армии, в морскую службу — особенно развивавшуюся с XV века, чуть позже могли уехать в различные по всему миру колонии, а остававшиеся «на своей земле» не жили под страхом смерти от голода. И феодальный порядок в Европе никогда не доводил низшее сословие до абсолютного бесправия, как крепостное право в России. Причем в уже не средневековой России бесправие это опускалось до совершенного издевательства. 1848 г. — по многим государствам Европы прокатываются революции, люди борются за гражданское равноправие, свободу печати; парламентаризм закладывается в государственные основы; а личная и имущественная неприкосновенность, равная для всех судебно-законодательная защищенность давно уже действуют и не стоят на революционной повестке дня. Задачи европейских революций 1848 г. через 70 лет будет решать (и не решит) наша Февральская революция. А пока этот год отмечен у нас публикациями «Записок охотника» Ивана Сергеевича Тургенева — страшных записок, которые давно никто не читает, и только школьники осиливают из них первый рассказ «Хорь и Калиныч»; он, как раз, самый из всех безобидный. Но дальше скверно, и каждый новый сюжет добавляет серые и черные краски. Хотя сам Тургенев обличительных задач в «Записках» не ставил — просто описал увиденное во время летне-осеннего охотничьего сезона. Прочитайте хотя бы рассказ «Бурмистр» — хватит для общего понимания: изувер-староста мордует деревню, «нелюбимым» делает жизнь хуже ада, но помещика он вполне устраивает, и когда двое крестьян на коленях (!) просят у того полагающегося заступничества — отвечает им кулаком в лицо. А в Европе про «крестьянину в морду» вообще не знали, вернее — знали, что за это запросто попадешь под суд; личной принадлежности тоже не существовало и христианин христианином не торговал.
Что же в сухом остатке?
Европейский аскетизм направлен к свету, и ничего общего не имеет с нашим, окруженным враждебной тьмой, которую человек, естественно, ненавидит. Такое «враждебное» часто доходит до всего, что не он сам. Отсюда и ощущение родины как злой или незаботливой мачехи — так отчего же, при удобном случае, у нее из сумки денег не утащить? И отношение друг к другу растет из того же корня: любой незнакомец для нас — то самое «внешнее», согласно инстинкту ничего хорошего не сулящее.
Сказанное, разумеется, может быть критично воспринято, и на передний план у кого-то выдут другие соображения. Это естественно, только с одной оговоркой: здесь нет переднего плана, но обязательно присутствуют другие грани, на некоторые мы дальше укажем. Не сразу, впрочем. Есенинские слова «лицом к лицу лица не увидать» прекрасно подходят к историческому «сегодня», однако на слишком значительном временном удалении возникает другая угроза, от которой остерегает французская поговорка «истина в деталях». Выйти из положения, поэтому, можно лишь признав, что исторический результат неотделим от порождающего его процесса, следовательно, нет другого способа, как выныривать в том или ином его времени, схватывать что-то новое взглядом, наращивая, таким образом, фактический ряд. В этом смысле историческую картину нельзя до конца закончить — как нельзя наныряться в море, если человек всерьез приступил к этим занятиям, — тем не менее, можно решить важнейшую (особенно для нас, русских) задачу: понять, кто мы сейчас, потому что «сейчас» — исторический путь, который привел в данную точку, точнее — какой-то его последний важный кусочек, поэтому надо правильно выбрать «кусочек», а не начинать с Владимира-красно-солнышко.
Что-то в таком роде мы и попытаемся сделать. Да будут с нами Небесные силы, — как говорят итальянцы по всякому поводу и без повода.
— Леха, эта третья подряд сигарета.
— Я на нервной почве… и холодно! Думал четвертинку взять, да вдруг, ты заругаешь.
— Ну прямо…
Нам холодно, да, Лешка, морщась, закуривает, я опять смотрю на часы — с момента ее ухода прошло шестнадцать минут.
Всё утро было в моем распоряжении, и не сообразить даже — маленький термос с собой прихватить. Как будто наступившие холода — новость…
Лешка, вон, правильно говорит, что самая паршивая за последние несколько лет осень.
Да, еще в середине октября всё пожелтело, а сейчас так вообще полно голых веток…
Голых… ну, голых… какая березка?..
Это не Леха, это у меня в голове березка… только откуда она — хорошенькая небольшая, рядом мальчик стоит…
Мальчик, которого мы ищем. Просто фотография всплыла в голове: мальчик, там во дворе у дома… на зеленой траве, рядом небольшая совсем березка…
Вдруг мурашки по телу, не от холода, нет!
— Лё-ша! Мальчик, березка, трава зеленая!
— Дим, ты чего?
— Березка — у нее листья еще почти зеленые, трава яркая, понимаешь?!.. Ну, фотография!
— Ну, фотография…
— Сделана она месяц назад, когда еще тепло было, градусов пятнадцать!
— Чё ты пугаешь, глаза как у бешеной селедки…
— Фу-у, — чувствую, что частит сердце, — пятнадцать градусов тепла или в последние дни — один-два. Мальчик, нянька сказала, как был одет?
— Погоди… мы еще в протоколе указали — как на фотографии… погоди!
— Ну, врубайся!
— Не по погоде?.. Легко был вчера слишком одет?.. Нянька, Дима?!
У меня в голове вовсю крутится «что делать, что делать?» — только это и ничего больше.
И Лёха задает тот же вопрос.
— Я не волшебная палочка!.. Давай вместе думать.
— Перехватить ее можем на выходе!
Сам так подумал, шанс есть, но… ребенок, что будет с ним? Я только отмахиваюсь.
Леша сам поправляется:
— Да, мальчика мы подставим. … А что если она явится как ни в чем не бывало, с координатами — где забрать ребенка?
— Тогда и мы как ни в чем не бывало… нет, не явится, мальчик расскажет, как было на самом деле.
— Что он в два с половиной года скажет?
— Ну… пусть только явится.
Глупо, конечно, ждать такого подарка.
— Дим, а чем ситуация стала хуже?
— Ты даешь! Тем, что у них и мальчик и деньги.
— Но мальчик-то им теперь не нужен, и он, практически, не свидетель… позвонят матери, скажут, где он…
— Ты успокоить хочешь?
Мне приходит мысль — не самая лучшая, но она единственная: