Сейчас трое или даже четверо держались в толкотне чуть-чуть особняком, с крошечными огоньками в сощуренных глазах – что говорило о заразительности примера писателя Меньшикова, явно собравшегося двинуть от дома Фарида прямо на выстрелы. С необыкновенной ясностью Крылов понимал, что в сегодняшнем составе они не соберутся больше никогда.

Через небольшое время в маленькой, насквозь прокуренной квартире был погашен свет. Пьяненький Гусев, укрытый косматым и ветхим клетчатым пледом, похрапывал на диване, прилипнув щекой к подаренной книжке. Через распахнутые форточки тянуло черным, виноградным воздухом августовской ночи, медленно вымывались из комнат серые, как мелкий снегопад, табачные завесы.

Крылов, с ломотой в костях, сидел на квадратной крошечной кухне, под ярко-белым потолком, на котором трепетали, будто звездочки на старой, рвущейся черно-белой кинопленке, крупные ночницы. Деньги – тысяча долларов в долг – были, как само собой разумеющееся, уже получены и убраны в потолстевший, окрепший бумажник. Теперь Крылов рассказывал свою историю – не торопясь, по нескольку раз возвращаясь к наиболее трудным эпизодам, особенно к тем, где Таня упрямо твердила про несуществующего мужа. Фарид, по локоть в мыльной пене, купал ворчавшую посуду, расставлял сияющие зеркальца тарелок в проволочной сушке и время от времени присаживался напротив Крылова, брал мокрыми пальцами сигарету, отчего табак вылезал из размякшей бумаги рыжими нитками.

У Крылова было смутное чувство, что нехорошо рассказывать Фариду, брошенному серебряной красавицей, про свою любовь, в которой Крылов по-прежнему считал себя счастливым. Однако Фарид внимательно слушал, длинные восточные морщины, бывшие с некоторых пор его настоящими чертами лица, немного размякли, желтые рысьи глаза смотрели спокойно.

– Значит, и к тебе пришла Каменная Девка, – произнес он наконец, наливая себе и Крылову густой, до кирпичной красноты заваренный чай. – Не искал бы ты ее, если хочешь остаться в живых.

– Извини, но, когда возникают отношения с реальным человеком, как-то уже не верится в сказки, – с вызовом проговорил Крылов и сразу кое-что вспомнил. Странная призрачность всего Таниного состава, блеклость ее всегда вызывала сомнения в ее реальности, которые Крылов сам от себя прятал. На самом деле Татьяна всегда казалась фигурой, просвечивающей с обратной стороны страницы, на которой изображен реальный мир, – и оттого наполненной светом, без которого Крылов теперь не мог существовать.

– Какие же это сказки… – усмехнулся Фарид, не вдруг отвечая на запальчивую реплику Крылова и словно к чему-то прислушиваясь. – Что же вы тогда по-простому не могли? Сняли бы квартирку…

– По-простому было бы… недостоверно, что ли… – Крылов в смущении царапал ложкой в сахарнице, обросшей изнутри шершавыми сладкими комьями. – Понимаешь…

Да понимаю я все! – перебил Фарид, надрывая кубический плотный пакет и направляя в сахарницу шелковую сыпучую струю. – Кстати, насчет ее супруга. Женщины, в которых вселяется Каменная Девка, говорят, берутся вовсе не из воздуха. У них и свои биографии имеются, даже дети иногда. Такая загубит человека, заведет его в горы, а потом, как ни в чем не бывало, возвращается на службу и в семью. Ну, расцарапает личико ветками, потом врет, что ничего не помнит. Насчет мужа я думаю, что не надо искать сложные варианты, когда на самом деле все просто. Это Анфилогов.

– Да ты что! – Крылов ненатурально рассмеялся и едва не свалился на пол, забыв, что у табуретки нет спинки. – Тут и с возрастом не выходит… – проговорил и сразу вспомнил впечатление, какое Таня производила в сумерки и иногда во сне, когда она не теплела, не разгоралась румянцем, как это бывает со всеми молодыми существами, а как-то странно остывала и рот ее делался тонким, с мягкими мешочками в углах. Женщина совершенно без возраста, с несколькими условными морщинками, словно проведенными карандашом по вощеной, не берущей грифеля бумаге, – ей запросто могло оказаться пятьдесят с лишним. – И кстати, я как-то раз мельком видел жену Василия Петровича, – поспешно добавил Крылов. – Пожилая, полная, рыжая, в розовой юбке…

– А я видел блондинку лет сорока, костюмчик в талию, на попе бант, – едко сообщил Фарид. – Тебе Петрович прямо сказал, что эта полная приходится ему женой?

– Нет, ты же знаешь, он ничего такого никогда не говорит, никого никому не представляет… – растерянно пробормотал Крылов, чувствуя, как глоток горячего чая немедленно выступает испариной на лбу.

– То-то, – произнес Фарид наставительно. – У Петровича может быть хоть четыре жены, и не потому, что он мусульманин. Ему что Аллах, что Христос, все равно. Он сам по себе. И принцип у Петровича такой: никто и ничто не может быть для него единственным. Ни жена, ни друг, ни паспорт, ни дом. Есть у него знакомец, тихий старикан с дамской стрижкой. Торговец поддельными документами. Что хочешь может выправить. Не видал такого?

Видал… – Крылов предпочел умолчать, что на старикана вышел сам, чтобы выяснить насчет фальшивых паспортов для побега с Таней в Зазеркалье. Как недавно это было по календарю, и как давно: дальний нестриженый угол Алтуфьевского парка, благодушный дедок в грубом, как ряса, коричневом плащике, с матерчатой кошелкой на коленях, в которой, помимо детских книжек для внука, содержалось, возможно, нечто не совсем легальное…

Значит, Анфилогов. Не зря о профессоре ходили смутные слухи, будто он двоеженец, не то троеженец – и не из любви к прекрасному полу, а, как догадывался Крылов, ровно наоборот. Во всяком случае, это было как раз похоже на конспиратора Анфилогова: уходить от определенности, клонировать себя, свою судьбу, буквально каждый час собственного времени за счет других людей, их жизни и судьбы.