Шрифт:
— Я-то все понимаю,— визжит Выбегалло.— Я-то не позволю идеальному человеку вылупляться среди чистого поля на ветру! И Модест Матвеевич вот тоже понимает! Там мы имеем что? — Он указывает в пространство.— Природу! Стихии! Снег вон идет. Значит, считайте: обшивка сгниет, пружины лопнут. А кому отвечать? Модесту Матвеевичу!
— Это убедительно, — говорит Модест Матвеевич раздумчиво.
— Да он весь ангар вам разворотит,— говорит Федор Симеонович.— Этот эксперимент надо проводить не ближе пяти километров от города! А лучше дальше...
— Ах, вам лучше, чтобы дальше? — зловеще вопрошает Выбегалло.— Понятно. Тогда уж, может быть, не на пять километров, Федор Симеонович, а прямо уж на пять тысяч километров? Подальше где-нибудь, на Аляске, например! Так прямо и скажите! А мы запишем!
Воцаряется молчание, и слышно, как грозно сопит Федор Симеонович, потерявший дар слова.
— За такие слова,— цедит сквозь зубы Хунта,— лет триста назад я отряхнул бы вам пыль с ушей и провертел бы в вас дыру для вентиляции...
— Ничего, ничего,— отвечает Выбегалло,— это вам не Португалия. Критики не любите...
— А ведь вы пошляк, Выбегалло,— неожиданно спокойным голосом объявляет Федор Симеонович.— Вас, оказывается, гнать надо.
— Критики, критики не любите,— отдуваясь, твердит Выбегалло.— Самокритики не любите...
— Значит, так,— вмешивается Модест Матвеевич,— Как представитель администрации и хозяйственных отделов, я в науке разбираться не обязан. Поскольку товарищ директор находится в отъезде, я могу сказать только одно: обшивка должна остаться целой, и пружины в порядке. В таком вот аксепте. Доступно, товарищи ученые?
С этими словами, переложив папку под другую мышку, он торопливо удаляется.
— Критики не любите! — в последний раз торжествующе восклицает Выбегалло и тоже удаляется.
Хунта и Киврин безнадежно глядят друг на друга.
— А что если я превращу его в мокрицу? — кровожадно говорит Хунта.
— Лучше уж в стул,— говорит Федор Симеонович.
— Можно и в стул,— говорит Хунта.— Я охотно буду на нем сидеть.
Федор Симеонович спохватывается.
— Г-голубчик, о чем это мы с тобой говорим? Это же негуманно...— Взгляд его падает на Хому.— Минуточку, дружок! Подите-ка сюда, подите!
Хома, сдернув кепочку, неуверенно приближается, искательно улыбаясь.
— Скажите-ка, дружок,— спрашивает Федор Симеонович,— Какие там у вас с Выбегаллой задействованы мощности?
Хома пытается уменьшиться в размерах, но Хунта ловко хватает его за ухо и распрямляет.
— Отвечайте, Брут! — гремит он.
— Да я-то что? — ноющим голосом говорит Хома,— Как мне приказали, так я и сделал. Мне говорят на десять тысяч сил, я и дал десять тысяч!
— Каких сил?! — восклицает Федор Симеонович, раздувая бороду.
— Ма... магических,— мямлит Хома.
— Десять тысяч магических сил?! — Ошеломленный Хунта отпускает Хому, и тот мгновенно улетучивается.— Теодор, я принимаю решительные меры.
Он взмахивает умклайдетом, длинным и блестящим, как шпага.
И сейчас же в отверстые ворота ангара с ревом вкатываются гигантские МАЗы, груженные мешками с песком, козлами с колючей проволокой, пирамидальными надолбами, бетонными цилиндрами дотов. Целая армия мохнатых домовых облепляет грузовики, со страшной быстротой разгружает их и начинает возводить вокруг помоста с яйцом кольцо долговременных укреплений.
— Десять тысяч магосил! — бормочет Федор Симеонович, ошеломленно качая головой,— Однако ж, друзья мои! Это же нельзя просто так... Это ж рассчитать надо было!.. Это же в уме не сосчитаешь!
Оба они поворачиваются и смотрят на Сашу. У Саши несчастное лицо, но он еще ничего не понимает и пытается хорохориться.
— А в чем, собственно, дело? — бормочет он, озираясь в поисках поддержки.— Ну, рассчитал я ему... заявка была... модель идеального человека... Почему я должен был отказывать?
— А потому, голубчик,— внушительно говорит ему Федор Симеонович,— что вы спрограммировали суперэгоцентриста. Если нам не удастся остановить его, этот ваш идеальный человек сожрет и загребет все материальные ценности, до которых сможет дотянуться, а потом свернет пространство и остановит время. Это же гений-потребитель, понимаете? По-тре-би-тель!
— Выбегалло — демагог,— добавляет Хунта.— Бездарь. Сам он ничего не умеет. И выезжает он на таких безответных дурачках, как вы и этот алкоголик — золотые руки.