Шрифт:
В прошедшие годы главным принципом Ленина и его соратников было отделение партийного аппарата от правительственного. Об этом говорилось много и на партийных съездах и вообще, но всегда решение принималось в пользу отделения. А теперь Ленин предложил полный отход от этого принципа, слияние партийного и государственного аппаратов. Он предлагал съезду «выбрать 75—100 новых членов ЦКК из рабочих и крестьян», Рабкрин свести к «300—400 служащих» и соединить оба учреждения. Такое соединение, по мнению Ленина, повысило бы авторитет Рабкрина.
Ленин предвидел возражения, во-первых, со стороны консерваторов, которые не хотят никаких изменений, во-вторых, со стороны тех, кто скажет, «будто бы из предлагаемого преобразования получится один хаос. Члены ЦКК будут слоняться по всем учреждениям, не зная, куда, зачем и к кому им обратиться, внося повсюду дезорганизацию, отрывая служащих от их текущей работы и т. д. и т. п.».
Последнее возражение Ленин назвал «злостным». «Само собой разумеется,— писал он,— что со стороны президиума ЦКК и со стороны наркома Рабкрина и его коллегии (а также в соответствующих случаях и со стороны нашего Секретариата ЦК) потребуется не один год упорной работы над тем, чтобы правильным образом организовать свой наркомат и его работу совместно с ЦКК».
Первый год такой работы наверное был бы годом хаоса.
Но Ленин надеялся на то, что личный состав Рабкрина сократится с нескольких тысяч до 300—400 человек. Объединенный Рабкрин и ЦКК, по мнению Ленина, смог бы более «строго и ответственно» подготовлять материал для заседаний Политбюро, в которых принимали бы участие и руководители контрольного органа.
«Наш ЦК,— писал Ленин,— сложился в группу строго централизованную и высоко авторитетную, но работа этой группы не поставлена в условия, соответствующие его авторитету. Этому помочь должна предлагаемая мною реформа, и члены ЦКК, обязанные присутствовать в известном числе на каждом заседании Политбюро, должны составить сплоченную группу, которая, «не взирая на лица», должна будет следить за тем, чтобы ничей авторитет не мог помешать им сделать запрос, проверить документы и вообще добиться безусловной осведомленности и строжайшей правильности дел».
Таким образом, на объединенные Рабкрин и ЦКК возлагалась роль надзирателя над деятельностью ЦК, который всегда был высшим органом Советской России между партийными съездами. По новому плану Ленина, даже и ЦК пришлось бы подчиниться строгому контролю.
Ленин до самого конца твердо веровал в чудодейственную силу организации и реорганизации.
В последнем абзаце этой статьи он обрисовал социальный строй советской республики, основанный «на сотрудничестве двух классов: рабочих и крестьян, к которому теперь допущены на известных условиях и «нэпманы», т. е. буржуазия. Если возникнут серьезные классовые разногласия между этими классами, тогда раскол будет неизбежен». Все зависело от того, даст ли крестьянская масса «нэпманам» «разъединить себя с рабочими, расколоть себя с ними». Главная задача ЦК и ЦКК, писал Ленин, предупредить эту опасность, предупредить раскол, «который был бы губителен для Советской республики»493.
Когда Ленин писал о том, что члены ЦКК должны, «не взирая на лица», следить, чтобы «ничей авторитет не мог помешать им сделать запрос, проверить документы» и т. д., он имел в виду что-то, что произошло или могло произойти во время его болезни. Чтобы предупредить такие случаи, он построил целую иерархическую пирамиду: снизу — широкое основание партийного съезда, повыше — партийная конференция, затем два уровня равного веса — ЦК и Рабкрин—ЦКК, а над ними верхушка — Политбюро. Ленину не приходило в голову, что эту пирамиду можно будет перевернуть вверх ногами, так что она будет стоять на самой верхушке своей — на единоличной диктатуре, к представителю которой перейдет вся власть, все полномочия других уровней. Именно так произошло при Сталине, и он в течение более чем двух десятилетий держал пирамиду в этом мало устойчивом положении с помощью тех методов, о которых подробно рассказал Никита Хрущев, методов, которые включали ликвидацию большинства членов ЦК, ЦКК и Политбюро. Вся ленинская пирамида ничего не смогла сделать против одного властолюбивого человека. Главным вкладом Ленина в коммунизм была идея однопартийного государства, монополизирующего всю власть. Но эту партию ему не удалось сделать невосприимчивой к болезни личного единовластия.
Вторая составная часть коммунизма, второстепенная только по отношению к партийной диктатуре, это национализм. Поэтому Ленина так волновал вопрос о создания СССР и т. н. «грузинский вопрос». В конце декабря 1922 года он продиктовал статью о национальном вопросе и отослал ее Троцкому, «которому В. И. поручил защищать его точку зрения по данному вопросу на Партсъезде, ввиду их солидарности в данном вопросе». Вопрос о национальностях «чрезвычайно волновал его и он готовился выступать по нему на Партсъезде» У Создание СССР было провозглашено на очередном съезде советов 30 декабря 1922 года. Но полномочия федерального, всесоюзного правительства и полномочия правительств союзных республик остались неразграниченными. Именно этот больной вопрос так беспокоил Ленина. Он продолжал изучать его подоплеку. 24 января он поручил Фотиевой запросить у Дзержинского или Сталина материалы по грузинскому вопросу и детально их изучить. «Цель — доклад Владимиру Ильичу, которому требуется это для партийного съезда». Через 24 часа Ленин осведомился, получены ли материалы. Фотиева ответила, что Дзержинский уехал из Москвы и вернется только в субботу, 27 января. В субботу Фотиева позвонила Дзержинскому, тот сказал, что материалы комиссии по грузинскому вопросу у Сталина. Она послала письмо Сталину, его в Москве не оказалось. 29 января, в понедельник, Сталин «звонил, что материалы без Политбюро дать не может». «Спрашивал,— пишет Фотиева,— не говорю ли я В. И. чего-нибудь лишнего, откуда он в курсе текущих дел? Например, его статья об РКИ указывает, что ему известны некоторые обстоятельства. Ответила — не говорю и не имею никаких оснований думать, что он в курсе дел. Сегодня» — 30 января — «В. И. вызывал, чтоб узнать ответ, и сказал, что будет бороться за то, чтоб материалы дали».
Следующая запись Фотиевой 30 января: «В. И. сказал что вчера на его вопрос, сможет ли он выступить на съезде 30 марта, доктор ответил отрицательно, но обещал, что к этому сроку он встанет, а через месяц ему будут разрешены газеты. Вернувшись к вопросу о грузинской комиссии, он сказал смеясь: «Это ведь не газеты, значит я могу и сейчас читать». Настроение, по-видимому, недурное. Компресса на голове нет».
Это первое указание на то, что Ленин был прикован к постели и диктовал лежа.
1 февраля Ленин вызвал Фотиеву в 6 часов 30 минут вечера. Ее запись в дневнике гласит: «Сообщила, что Политбюро разрешило материалы получить. Дал 494 указание, на что обратить вйимание и вообще как ими пользоваться... Предполагалось, что для изучения их понадобится недели четыре. Спросил об отношении Цюрупы и других к его статье» о Рабкрине и реорганизации партии. Фотиева ответила, что замнаркома Рабкри-на Свидерский «согласен вполне», а Цюрупа сомневается, смогут ли 300—400 человек выполнять все функции Рабкрина. Ленин спросил также, «был ли вопрос о статье в ЦК. Ответила, что мне это неизвестно».
Грузинский вопрос для Ленина стал вопросом о Сталине, об их разногласиях со Сталиным относительно разделения власти между федеративным правительством и национальными республиками. В случае войны, национальные меньшинства, организованные в свои республики или области на окраинах государства, могли переметнуться на сторону противника; в мирное время от них можно было ожидать саботажа, мятежей, чрезмерной медлительности и прочих неприятностей. Вопрос заключался в том, сколько «независимости» можно было дать им для удовлетворения национального самолюбия без потерь для Кремля. Что касалось территориальных потерь, Ленин был не менее тверд, чем Сталин. Независимость в форме отделения исключалась. Но Ленин понимал, что у Сталина не хватает тонкости, чтобы наладить деликатную связь между окраинами и центром. Если Сталин мог быть груб к Крупской, он мог быть груб и к деликатным чувствам национальных меньшинств, а такая грубость довела бы до беды. Ленина мучило, что он не мог присутствовать на съезде, не мог сам взяться за решение этого вопроса, не мог одновременно нанести удар по Сталину, снять его с должности генсека, как он советовал в своем «Письме к съезду», вошедшем в историю под именем «завещания Ленина».