Шрифт:
– Так что, работай я на Корпорацию, к вам в гости уже пожаловал бы воздушный десант, – резюмировал юный гений.
Логично.
– Хорошо. Мне… Нам нужно подумать. Как я могу с вами связаться?
– По этой же линии. Ну, по которой я сейчас говорю, ее же и вызывайте. Она защищена вполне прилично. Если я буду занят, я сброшу вызов и перезвоню, как только будет безопасно. У меня вопрос.
– Да?
– Феликс не доверяет моей матери. Причем категорически. От слова «совсем». Ну и его, в общем, можно понять. Но… Если нам нужно будет что-то передать ему от вашего имени – как сделать так, чтобы он это понял?
Я задумался. Несмотря на бритву Оккама и прочие доводы этого не по годам шустрого и талантливого паренька, я по-прежнему не доверял Жанне. Все-таки она мутная личность. Впрочем, откуда я знаю, какая она личность? Соблазнила Валентина? Даже если она делала это сознательно, мой сын (ох, как больно это произносить даже мысленно!) был уже довольно-таки взрослым. Никак не невинный ягненочек, которого соблазнила прожженная стерва. Да и Жанна – два АР одновременно! – вряд ли стерва. Ну а убийство… В общем, похоже на то, что и Жанна – такая же жертва обстоятельств.
Другой вопрос, что я и впрямь не знаю, какая она личность. А сейчас от меня требуется выдать «пароль» к доверию Феликса. Имею ли я на это право? С другой стороны, чего они могут добиться с помощью такого «пароля»? Узнать, что мы нашли разгадку происходящего? Но «они» и так это знают. Что еще? Сказать Феликсу, чтобы… чтобы – что? Да ничего, в общем. Врагам этот самый «пароль» никаких таких особых возможностей не даст, то есть практически бесполезен.
Но главное, Жанна (и этот ее шустрый сын) – единственная ниточка к Феликсу. Не воспользоваться таким шансом было бы просто преступно.
Все эти размышления заняли у меня не больше секунды. Еще пара секунд ушла на то, чтобы зажать «в кулак» собственное сердце.
– Скажите ему, что информация от того, кто ищет, куда упала звезда Полынь. Запомните?
– Ух ты! – восхитился Петр. – В Сталкера играете?
– Что? – не понял я.
– А, не важно. Запомню. И передайте программистам вашим, пусть как-то фильтруют частоту электронных запросов. И маршрутизацию пусть сделают нормальную. А то как дети в песочнице, ей-богу.
03.01.2043. Городок Корпорации.
Специальный отдел. Мария
Ад – еще не ад, если он не лишен надежды. В моем личном аду надежда появлялась в виде крохотных клочков бумаги мелкими корявыми буквами. Феликса держали в камере через стенку от меня. Кроме общей стены, у нас была и общая надзирательница – Жанна. И Феликс передавал мне через нее коротенькие записочки, от которых, по совету той же Жанны, я тут же избавлялась. Было очень, очень жалко, но накрепко запоминала каждую. Это было нетрудно, и было-то их совсем немного.
«Держитесь. Вы нужны Рите», – гласила первая. Я написала в ответ, что держусь, но не вижу, как мы можем спастись. К счастью, после ранения я была очень слаба: в рану попала инфекция, и меня постоянно колотила выматывающая лихорадка. Но я была благодарна своей хвори – она защищала если не от страшного будущего, то хотя бы от мыслей о нем.
«Они нас не тронут, мы приманка», – писал Феликс. Я отвечала, что когда-нибудь они поймут, что приманка не действует, и тогда…
«Мы все равно найдем способ бежать отсюда», – успокаивали мелкие буквы. Я отдавала себе отчет, что бежать невозможно, но все-таки почувствовала слабую надежду.
Если бы я знала азбуку Морзе (или еще какую-нибудь, или если бы что-нибудь придумала вместо азбук), мы могли бы перестукиваться – это, наверное, было бы безопаснее записок. Но я не знала никаких таких азбук, так что на осторожный стук Феликса могла лишь несколько раз стукнуть в ответ – мол, слышу. Постукивал он регулярно, наверное, чтобы меня поддержать. И это срабатывало: хотя эти стуки не несли никакой информации (ну или я ее не могла понять), от них все равно теплело на сердце.
Откровенно говоря, я не понимала, почему нас продолжают держать в соседних камерах, глядя на наши перестукивания сквозь пальцы, да и вообще не трогают. Феликса пару раз избили, но не так сильно, как могли бы, судя по другим узникам. Со мной же вообще обращались едва ли не по правилам международного гуманитарного кодекса.
Но не наше узилище страшило меня, а наше будущее. Порой в голову мне приходила мысль, что моя судьба как-то странно перекликается с судьбой всего человечества. Мы заложники с совершенно неясным будущим. А то будущее, о котором нам твердила пропагандистская машина Корпорации, внушало только страх и отвращение.
Сегодня утром меня выдернула из привычного тяжелого полузабытья та страшная женщина, которую здесь боятся все – и заключенные, и надзиратели. А я, наверно, больше всех.
Такая молодая, такая красивая и такая… жуткая. Полная противоположность тому, что называется женским началом. Я узнала ее сразу же, едва увидела в первый раз: она была той самой, запомнившейся мне рыжеволосой истеричной дамочкой, оравшей на кассиршу супермаркета. Горгона. На самом деле ее зовут Эдит. А некоторые – понизив голос до шепота – Паганини, кто с угрюмым уважением, а кто с плохо скрытой насмешкой. Я сперва удивлялась такому странному прозвищу, но как-то раз, когда меня везли на процедуры, мне послышались далекие звуки скрипки. Жанна сказала, что это играет Эдит.