Шрифт:
Стало так скучно. Мальчик сам почувствовал себя никчемным и несообразительным. Он присел на скамейку, почему-то пустовавшую в этот час. Рассказать бы кому, поделиться, но так чтобы поняли, а не подняли насмех. Точно впору к дяде Толе обращаться.
В тени деревьев Егора было не видно, а ему был прекрасно виден весь двор и двери почты в придачу. Поэтому он размышлял о своей незавидной участи, а сам терпеливо чего-то ждал. Вот вышли соседки: Нефедовы – и куда–то неспешно направились. Вот жена Баянова и их старший сын Виталик затащили в дом какой-то комод: наверное, опять мужик в состоянии работоспособности. И многие – многие… Но никто не нарушал ничего противоправного, как пишется в криминальных сводках. Егор даже вздохнул. Маму бы осознание этого обрадовало, а его – нет. Точно не дружит с головой!
Из подъезда вышел дядя Витя. Мальчик только хотел его окликнуть, но тот уже прошел в двери почты. Странно, что ему та было нужно? Минут через пять отчим вышел, нервно прикурив на пороге.
Дядь Вить! – позвал Егор. – Ты чего там делал?
Да, так, - мужчина выглядел растерянным и озадаченным, - ничего, конверты купил.
Зачем, - удивился пацан, - мама же покупала десяток на той неделе.
Да? – отчим откинул сигарету в сторону, - А я не нашел.
Что-то не убедило мальчика в его словах. Странно, Егор и не обращал раньше внимания на то, что у дяди Вити так дрожат руки, или он чем-то взволнован? И пытается это скрыть?
Тьфу ты, теперь везде будет мерещиться что-то подозрительное. Как это называется в маминых книгах – паранойей кажется…
Потом они сходили вместе в магазин: купили продукты. Вернулись домой, разогрели борщ и нарезали хлеб. Вскоре пришла мама. А Серега позвонил и сказал, что задержится. Сели ужинать без него.
Вить? Ты не помнишь куда я деньги сунула? – мама озабоченно посмотрела на мужа, потянувшегося за очередным куском хлеба.
Нет. Не только не помню, но и не знаю, - ответ вроде был обычным и вполне в их семье ожидаемым, потому что деньгами всегда заведовала Наталья, но Егор внимательно взглянул на мужчину, тот, правда, жевал, как ни в чем не бывало, но голова юного детектива уже упорно выдавала свое…
Сразу вспомнилось и посещение почты за ненужными конвертами, и дрожание рук, и усмешка над мальчиковой несообразительностью. Еще бы, несообразительный!… В душе Егора проснулась небывалая доселе злость.
Конечно, мама, ты работаешь, а кто-то может только тратить!
Егор, ты что? – Наталья с удивлением взглянула на сына, потом на Виктора, но тот только пожал плечами на ее удивленный взгляд и спокойно продолжал есть.
А мальчик напротив не мог уже проглотить ни кусочка. В горле стоял комок. Злость пустила прочные корни в его душе. Всплыли самые давние обиды и недомолвки, как ил со дна пруда. Егор внимательно изучал отчима. Пока тот, наконец, не поперхнулся и не перестал жевать тоже.
Слушай, если тебя что-то гнетет, скажи. Только не нужно смотреть мне в рот, я этого не люблю, ты знаешь! – Виктор старался говорить спокойно, но видно было, что это дается ему с большим трудом.
Ты спроси у мамы, где конверты лежат, а то опять купишь, - нарочито громко сказал мальчик, у него с каждой минутой крепла уверенность, что совесть мужчины не чиста, иначе, что бы он так волновался?
Конверты? В стенке, на полке. Я покупала Галке письмо написать, да так и не добралась. А тебе на что? – Наталья с любопытством взглянула на мужа.
Так. Мало ли, - Виктор почему–то смутился; врать он не умел и не любил, а говорить истинную причину…
Ну-ну, - женщина похлопала его по плечу, будто сына, ободряюще и понимающе, собрала тарелки и, напевая что-то, будто ничего совсем не произошло, начала мыть посуду.
Егор смотрел на мать во все глаза. Да что она, слепая что ли? Видно же, что дядя Витя врет ей, и деньги наверняка свистнул он… Баба! Вот возьмет он и докажет, что отчим не такой хороший человек, как они считали долгое время. Что он двуличный и лживый! Мать поплачет, конечно, а потом только спасибо скажет.
С того злополучного вечера Егор принялся неотступно следить за Виктором. Если тот шел куда – то неподалеку можно было разглядеть и фигурку мальчика. К чести последнего, никто о слежке и не догадывался.
А отчим ничего предрассудительного не совершал. Только написал какие – то два письма и отправил их почему-то по разным почтовым ящикам. Это было странным, но не доказательным. Егор запутался в себе, не знал, что и думать. Привычный мир рушился на глазах.
И самое страшное, что мальчик не мог найти того, кто в этом виноват. Можно было обвинить учительницу, высказавшую нелестное мнение о его умственных способностях; можно было обвинить прежде такого понятного и родного дядю Витю в его секретах; можно было – и это самое нелепое и неприятное в десять лет – обвинить себя, в странной навязчивой идее… Егор страшно переживал. Даже похудел… А продвижений – на ноль. Или, скорее, на минус. Потому что мама взяла путевку в лагерь, а он отказался. Потому что отчим предложил съездить на рыбалку, а мальчик решил проявить принципиальность, и сам не поехал, и мужика не отпустил…
А душный город затягивал в свои смрадные сети, не хватало воздуха, не хватало сил отказаться от преследования…
В день, когда пошел долгожданный ливень, мальчик решился: он принял твердое решение поговорить с Виктором и прекратить все раз и навсегда. Егор, выжидая удобного момента, уже по привычке крался за отчимом по улице. Тот вдруг изменил прежнему маршруту: дом – магазин – дом – работа – дом – и зашел в кафе. Причем находилось оно отнюдь не на соседней улице, где все и всё были знакомы. Мальчик, приготовившийся было уже зайти следом, и как бы случайно, столкнуться с мужчиной, как к столику дяди Вити подошла молодая девушка, примерно возраста Сереги.