Шрифт:
— Мой дорогой друг, — задумчиво сказал аббат Мюр, — я не отрицаю, что вы, быть может, правы… Но плоть человеческая слаба, и меня интересуют те бедные создания, о которых я рассказал вам эту ужасную и грустную историю. Какое будущее ожидает их, по вашему мнению?
— О! — воскликнул японец, глядя на лампу сквозь стакан вина. — Одно я знаю наверно — их ожидает смерть. Кто разорвал цепь наследственной традиции, тот не избежит последствий своего поступка.
— Здесь, дорогой друг, — возразил священник, — вы заходите уже слишком далеко: ведь все равно мы все живем, чтобы рано или поздно умереть.
— Смерть смерти рознь, — поправил Шимадзу. — Смена поколений — не настоящая смерть. Действительно умирает только тот, кто был дурным сыном своих родителей и сам не произвел на свет детей. Жизнь таких людей, в сущности, не что иное, как долгий похоронный марш.
Глава семнадцатая
Ровно в половине шестого часа утра курьерский поезд из Парижа остановился перед станцией Ванн. Остановка продолжалась всего шесть минут, потому что поезд прибыл с опозданием. В такой ранний час на вокзале не оказалось ни одного носильщика. Ночной мрак усугублялся еще осенним бретонским дождем. К счастью, нашелся любезный путник, который помог госпоже Эннебон выбраться из вагона. Почти тотчас же раздался свисток паровоза, и поезд покатил дальше, в Лориан и Кемпер.
— О, Боже мой, Боже мой! — шептала мадам Эннебон, с беспокойством оглядываясь вокруг. — Зачем я здесь? Какой ужас!
Дождь неторопливо и бесконечно моросил мелкими каплями. Три фонаря бросали тусклый желтый свет на станционную платформу. Кругом царил непроницаемый мрак. Ничего не было видно, кроме четырех рельсов, убегавших в пространство на запад и на восток.
Госпожа Эннебон посмотрела на свои два саквояжа, поставленные любезным путешественником рядом с нею на мокрую платформу. Помощи ей было теперь не от кого ожидать, и она решилась сама поднять свои саки. Держа в каждой руке по одному, она направилась к выходу, освещенному тусклым фонарем.
Она была одна, совсем одна. Поль де Ла Боалль, с тревогой видевший ее отъезд и готовый много дать за возможность сопровождать ее, остался в Париже по безмолвному требованию Изабеллы де Ла Боалль, не терпевшей его отсутствия.
Наконец, госпожа Эннебон достигла выхода, миновала контроль и, выйдя на площадь перед вокзалом, с облегчением опустила свои чемоданы на тротуар. Два отельных омнибуса стояли в ожидании приезжих.
— «Ле-Коммерс де л’Эпе»! — раздался голос одного из шоферов.
— «Л’Отеллери дю Дофен»! — раздался другой голос, поразительно похожий на первый.
Более проворный из обоих шоферов овладел ее чемоданами и усадил ее самое. В какую из двух гостиниц ее повезут, она не знала.
Прошло две недели с тех пор, как госпожа Эннебон, терзаемая тревогой, отправилась за советом к аббату Мюру. Желанного совета она так и не получила, зато тревога с того вечера еще усилилась. Мадам Эннебон еле жила в течение этих двух ужасных недель.
По возвращении из Рима она поселилась в своем особняке на рю де Серизоль, в то время, как мадам де Ла Боалль подобно американской туристке, остановилась в гостинице «Астория». Едва шестьсот метров отделяли мать и дочь, ставших вдруг совершенно чужими, — и эти шестьсот метров были целой пропастью. Поль де Ла Боалль украдкой перебегал несколько раз в день из одной квартиры в другую, как прежде в Риме из «Паласа Альберто» в клинику, где выздоравливала Изабелла. И как прежде в Риме, Изабелла, молчаливая и загадочная, казалось, ничего не замечала в странном поведении своего мужа.
Но однажды вечером, поужинав вдвоем с мужем, когда он, как всегда, собирался проститься с ней, она вдруг заметила:
— Нам придется все-таки внести побольше порядка в жизнь. Надо принять решение.
Затем, глядя в угол на потолок, добавила:
— Впрочем, я жду письма.
От кого она ждет письма, она не сказала. Но мадам Эннебон, лишь только эти слова были переданы ей, в испуге тотчас же решила, что речь может идти только о полковнике, — отце Изабеллы. На следующий же день, в надежде предупредить вмешательство мужа, казавшееся ей полнейшей катастрофой, она отправилась с вокзала Орсэй вечерним курьерским поездом в Ванн.
Сидя теперь в плохо отопленном отельном номере среди нераспакованных еще саквояжей, она ждала рассвета. Во всех своих членах она ощущала слабость и томительный страх. Неужели это она, Кристина Эннебон, попала сюда, в эту жалкую провинциальную гостиницу?
Неужели это она предпринимает такой странный, необычный, авантюрный визит?
Ей казалось, что земля разверзлась под нею. По натуре не склонная к отвлеченному умствованию, мадам Эннебон чувствовала только какое-то странное оцепенение и острую печаль: сожаления она испытывала мало, а угрызений совести еще меньше. С удивительной искренностью, свойственной ее характеру, она была убеждена, что не совершила, в сущности, ничего дурного и преступного. Просто ей не повезло — случай не благоприятствовал ей, вот и все!
Или, может быть, Бог наказывает ее за недостаточное усердие в молитве? Или она не заплатила должными покаяниями за испытанные ею запретные радости?.. В часы тревоги и душевного кризиса старые, затаенные склонности вновь выплывают на поверхность и, быть может, теперь, перед решением своей судьбы, госпожа Эннебон больше, чем когда-либо прежде, почувствовала себя испанкой, хоть, без сомнения, не отдавала себе в этом отчета.
Когда двумя и тремя часами позже, она, наконец, собралась с духом и, поднявшись с кресла, принялась раскладывать свои вещи, чтобы сделать необходимый туалет перед роковым визитом, ради которого предприняла это далекое и безотрадное путешествие, взгляд ее нечаянно упал на собственное ее отражение в зеркале платяного шкафа.