Шрифт:
А прямо перед Пафнутьевым и Худолеем темной, зловещей громадой возвышался объячевский дом. Все окна в нем были темными, и только два верхних этажа посверкивали кроваво-красными отблесками.
— Авось, — пробормотал Пафнутьев вполголоса, — пробьемся. — И направился к главному входу.
— Постой, Паша, — остановил его Худолей. — Тебе ясно, что произошло здесь прошлой ночью?
— Ни фига не ясно.
— А мне чуть меньше… Крутой магнат, олигарх и титан умирает в собственной постели.
— Что ему и предсказала незадолго перед тем некая гадалка.
— Кстати! — вскинулся Худолей. — Шаланда обещал все об этом странном предсказании выяснить. Он что-нибудь узнал, сказал, поведал?
— Честно говоря, — Пафнутьев засмотрелся в ледяные узоры на луже, — честно говоря, меня эта гадалка не увлекла. Узнает Шаланда что-нибудь зловещее, потустороннее… Спасибо ему. Не узнает — перебьемся. Представь, что ты гадалка… К тебе приходит крутой олигарх, кладет на стол тысячу долларов и просит предсказать счастливую судьбу… Что ты ему скажешь?
— Я скажу, что он проживет долгую, веселую жизнь и умрет в своей постели, — не задумываясь, ответил Худолей.
— Вот и она сказала то же самое.
Пафнутьев зашагал к дому и, когда уже вошел в сумрачную тень, обернулся. Худолей не сдвинулся с места — стоял все у той же лужи и смотрел на красноватые в закатном свете весенние тучи.
Пожав плечами, Пафнутьев вернулся к Худолею, остановился рядом и тоже уставился на тучи, которые прямо на глазах наливались тяжелой зловещей синевой.
— Паша. — Худолей помолчал, заранее наслаждаясь словами, которые собирался произнести.
— Ну? — в голосе Пафнутьева прозвучала легкая, почти неуловимая нетерпеливость.
— Гадалка-то… Она бывала в этом доме.
Пафнутьев некоторое время непонимающе смотрел на Худо-лея, будто тот заговорил на китайском языке.
— И что же из этого следует?
— Она не только Объячеву гадала, она всем обитателям дома предсказывала судьбу.
— Ты хочешь сказать, что она бывала в этом доме не один раз?
— Я уже сказал об этом, Паша.
— И со всеми общалась… Причем, со всеми общалась наедине.
— Вот эти твои слова, Паша, проницательнее всех других, которые ты произнес во время нашей прогулки.
— Откуда ты знаешь о приездах гадалки?
— Красотка сказала… Некоторые ее называют секретаршей. А некоторые — другими словами, менее уважительными. Кое-кто вообще нехорошие слова употребляет, когда задаешь вопрос об этой прекрасной юной женщине. Мы с ней очень мило побеседовали. Простая душа, доверчивая, искренняя, я бы даже сказал, влюбчивая.
— Ты ей понравился?
— Очень. — Худолей вкрадчиво взглянул на Пафнутьева.
— Я тоже, — сказал тот.
— И ты?! — оскорбился Худолей. — А что в тебе есть привлекательного?
— Ум, — усмехнулся Пафнутьев. — Я очень умный. Пошли. Подышали, выдохнули из себя трупные запахи, пора к живым людям.
— Надо спешить, пока они еще живы.
— Ты хочешь сказать, — Пафнутьев обернулся к поотставшему Худолею, — намекаешь на то, что…
— Да, — сказал Худолей. — Мне так кажется. Мы сунули палку в осиное гнездо и не знаем, что дальше делать.
— Разберемся, — проворчал Пафнутьев, входя в дом.
Башня с винтовой лестницей была затемнена, и только в самом верху горела слабая лампочка. Прихожая тоже освещалась одним светильником возле вешалки. Сквозь арочный проход из каминного зала просачивалось голубоватое свечение.
Пафнутьев вошел и включил верхний свет.
Картина была привычная — в углу полыхал экран телевизора, а перед ним в креслах сидели несколько человек. На журнальном столике стояла початая бутылка все того же виски и несколько тяжелых стаканов с толстыми днищами и ребристыми боками.
Бросив взгляд в сторону зрителей, Пафнутьев узнал Вохмянина, его жену, красотку-секретаршу, тут же были оба строителя, соблюдая обходительность, сидели чуть в сторонке, как бы признавая, что они здесь не на равных, им просто позволили скоротать вечерок вместе со всеми. Оглянувшись на Пафнутьева, они быстро взглянули друг на друга и снова уставились в телевизор. За годы работы Пафнутьев научился узнавать такие вот переглядки — что-то беспокоило строителей, что-то заставляло их дергаться. Он был уверен — не видят они сейчас ничего, что происходит на экране, не видят бомб, которые доблестные американцы вместе с доблестными немцами и доблестными англичанами сбрасывают из безопасных высот на больницы, мосты, колонны беженцев, не видят, как шустрые истребители охотятся за автобусами, поездами и телегами, нагруженными полусожженным скарбом.