Однако в тот же день мы узнали, что нам придется освободить виллу к 11 сентября. Это известие все меняло. Мы с Джерри были вынуждены неотложно решать этот непростой и неприятный вопрос. Мы, конечно, могли снять другой дом в Прайя-да-Луш, но стоило ли на это тратить силы, если мы все равно собирались в скором времени уезжать? Мы еще какое-то время ждали, когда нас снова вызовут в полицию (чего так и не случилось), и наконец я скрепя сердце согласилась назначить дату отъезда. Остановились на 10 сентября. Это было одно из самых трудных решений в моей жизни.

Но я знала, что буду приезжать в Прайя-да-Луш, как только смогу, чтобы не терять связь с местом, где я в последний раз видела Мадлен, и напоминать властям, что я не допущу, чтобы об исчезновении моей дочери забыли. Я так и видела, как полицейские и члены правительства довольно потирают руки, глядя нам в спину, а потом быстренько прикрывают дело. Мне оставалось только надеяться, что я ошибаюсь.

В среду, готовясь к отъезду в Ротли, я начала перебирать вещи, паковать одежду, которая нам здесь не понадобится. Лишние игрушки я сложила в большие мешки, чтобы передать их в местные детские дома. Вся вилла была буквально забита игрушками, куклами и играми, которые присылали нам люди не только для Мадлен, но и для близнецов. Мы были очень признательны им за это, и эти подарки были нам дороги, но мы просто физически не могли забрать их все с собой.

От одной мысли о том, что мы уедем из Португалии без Мадлен, я готова была рыдать. Кто мог предположить тогда, в апреле, когда мы впятером, счастливые, приехали сюда отдыхать, что домой будем возвращаться вчетвером? Осознание того, что мы делаем, просто убивало меня.

Через пару дней я перебирала детские DVD и натолкнулась на любимый мультфильм Мадлен: «Барби: Принцесса и Нищенка». Она любила этот мультик и его главных героинь. Когда у нас был «день Эрики», она говорила: «Мама, давай ты будешь Анной-Луизой, а я буду Эрикой». На следующий день наши роли менялись. Я так и представляла себе Мадлен, как она с накинутым на голову розовым одеяльцем, завязанным под подбородком, распевает: «If I was a girl like you…»[5].

Шон и Амели теперь часто говорили о Мадлен. Я носила медальон с портретиком Мадлен, и Амели часто в него заглядывала. «Можно посмотреть на Мадлен? Баю-бай, Мадлен!» — говорила она и целовала ее фотографию.

«Опять хожу сама не своя. Страх снова вползает мне в душу. От него никуда не деться, и иногда я даже думаю, что мне будет проще, если я стану делать вид, будто Мадлен вообще никогда не существовала. Но я так не могу!»

Четверг, 30 августа, стал еще одной тяжелой для нас вехой. Для Мадлен это был бы большой день — сегодня она должна была пойти в школу. Как она мечтала об этом! Как вспыхивали ее глазки, когда она начинала с восторгом говорить о том, чем будет заниматься в школе! Я же, слушая ее, представляла, с каким удовольствием, как увлеченно она будет учиться, как будет рада новым друзьям. Но теперь все ее будущие друзья начнут учиться без нее.

Это был ужасный день. То и дело я представляла ее в новенькой школьной форме, с улыбкой на лице. Я плакала, я молилась и крепко-крепко обнимала то мужа, то детей. Мы бы смогли сделать так, чтобы ее жизнь наладилась. Господи, если бы только она вернулась к нам, мы бы сделали все, чтобы она забыла то, через что прошла. Любыми способами мы бы добились того, чтобы ее жизнь стала полноценной и счастливой, какой она и должна быть.

31 августа Клемент Фрейд вернулся в Прайя-да-Луш и в тот же день позвонил Джерри.

— Это правда, Джерри? — без вступления поинтересовался он.

— Что, Клемент?

— То, что ты на грани нервного срыва и что тебя пора лечить?

Очень смешно!

— А я вот хорошо понимаю редакторов «Экспресс» и даже сочувствую им, — продолжал он.

На какую-то долю секунды Джерри подумал, что он говорит серьезно.

— Это еще почему?

— Ну, как тебе сказать… У меня вот снизилось давление, а у них — тиражи.

Слава Богу, что есть люди, подобные Клементу, благодаря которым мы еще можем улыбаться.

В ночь на 1 сентября мне впервые за четыре месяца приснился сон про Мадлен. Я была поражена, что до сих пор этого со мной не случалось. Работа человеческого мозга непостижима. Но я думаю, хорошо, что это произошло, потому что такого ужаса в реальной жизни я не переживала с того дня, как была похищена Мадлен. Не уверена, что я выдержала бы такое в первые недели.

Во сне нам позвонила одна из воспитательниц детского сада. «Хотите сюрприз? — спросила она. — Мадлен в садике! Она у нас уже пару дней. С ней все хорошо». Мы тут же бросились в садик. И там мы увидели Мадлен, нашу Мадлен. Она была прекрасна, точно такая, какой я ее запомнила. Я кинулась к ней, не помня себя от радости. По моим щекам текли слезы счастья. Я обхватила ее за плечики и прижала к себе сильно-сильно. Да, это был сон, но я ощущала ее тельце. Было такое чувство, будто какая-то часть моего тела, спавшая четыре месяца, вдруг зашевелилась. Холодные, темные дни уходили в прошлое, и я наслаждалась теплом и светом. А Мадлен обнимала меня. Ее маленькие ручки обвили мою шею. Как же это было приятно! Я чувствовала ее запах, я чувствовала ее каждой клеточкой своего тела, и это было истинное блаженство.

Моя Мадлен. Мне захотелось, чтобы время остановилось и это мгновение длилось вечно.

А потом я проснулась.

Ледяной холод сковал все мое тело. От ощущения тепла и радости не осталось и следа. Я ничего не могла понять. Что происходит? Как такое возможно? Я все еще чувствовала ее прикосновения. В груди я ощутила тяжесть, горло сжалось, и я начала задыхаться. Меня словно душили невидимые руки. Господи, не забирай ее, пусть она побудет со мной еще! Не уходи, Мадлен! Останься с мамой! Я так тебя люблю!