— Я бы предложил тебе еще одного спутника, — сказал людоед. — На мой взгляд, он вам пригодится.

— Вы имеете в виду Джонса? — догадался Корнуолл.

— Да, — кивнул людоед. — Он называет себя трусом, но трусость не порок, а добродетель. Храбрость — болезнь, которая частенько приводит к смерти. Джонс не бросится очертя голову вперед, не станет ничего предпринимать, пока не уверится, что сила на его стороне. Возможно, у него найдется могущественное оружие, хотя какое — кто его знает. Он колдун, но колдовство у него особое, похитрее нашего и погрубее. Нет, он вам явно пригодится.

— Может быть, — согласился Корнуолл нерешительно. — Однако он не внушает мне доверия.

— Тому виной его колдовство, — объяснил людоед. — Ты просто чувствуешь могучую и чужеродную колдовскую силу.

— Наверно. Ладно, я попробую его соблазнить.

— Мне кажется, — сказала Мэри, — долго упрашивать его не придется. Он хочет проникнуть дальше в Пустынный Край, но боится идти один.

— А вы сами? — спросил Корнуолл у людоеда, — Не желаете присоединиться к нам?

— Нет, — отозвался тот, — Я покончил со всякими глупостями. Впрочем, даже и не припомню, чтобы я когда-нибудь их творил. Я вступил в тот возраст, когда мне всего и нужно, что поспать в берлоге да посидеть на камнях у входа.

— Но вы расскажете, что нас ждет?

— Сдается мне, что вас и без того закормили слухами. Молва не ведает удержу, но внимает ей только глупец. — Людоед пристально поглядел на Корнуолла. — А ты, похоже, не из глупцов.

Лагерь Джонса казался покинутым. Три ярких шатра стояли на прежнем месте, однако все живые существа, даже маленький народец, куда-то пропали. Возле стола чернели круги кострищ, валялись обглоданные кости и пивные кружки. С козел угрюмо взирали на запустение два опорожненных досуха пивных бочонка. Легкий ветерок, прошелестев в кронах деревьев, поднял облачко пыли с дороги, что вела к полю битвы между людьми Бекетта и адскими псами. Мэри вздрогнула.

— Как тут неуютно, — проговорила она, — особенно после той ночи. Куда они все подевались?

Лошади, на которых они прискакали, рыли землю копытами. Очевидно, им не терпелось вернуться на пастбище у реки. Они встряхивали гривами, и упряжь позвякивала в такт движениям их голов.

— Джонс! — позвал Корнуолл. Он хотел было крикнуть громко, во весь голос, но что-то побудило его к осторожности, и слою прозвучало лишь немногим громче обычного. — Надо посмотреть, — решил он и направился к самому большому из шатров. Мэри следовала за ним по пятам.

В шатре никого не оказалось. Обстановка — раскладушка, стол со стулом, металлический шкаф, плотные портьеры — сохранилась в неприкосновенности, зато исчезла машинка, которую Джонс называл фотоаппаратом, а заодно с ней — шкатулка, где он хранил цветные миниатюры, и прочие диковинные предметы, что раньше лежали на столе.

— Он ушел, — сказал Корнуолл, — ушел из нашего мира в свой. — Он уселся на раскладушку и сцепил пальцы, — Он мог поведать нам столько интересного! Той ночью, как раз перед тем как появились псы, он завел со мной странный разговор.

Он огляделся по сторонам и впервые ощутил царящую в шатре инородность, иномирность; дело тут было не в шатре и не в тех предметах, которые в нем остались — они не слишком отличались от знакомых Корнуоллу, — а в некоем загадочном ощущении, если хотите, запахе иной плоскости бытия. В первый раз с того дня, как он отправился в путь, Корнуолл испытал страх и почувствовал себя бесконечно одиноким. Он взглянул на Мэри, стоявшую рядом с ним, и на какой-то волшебный миг ее лицо стало для него целым миром — ее лицо и глаза, в которых отражались его собственные зрачки.

— Мэри, — проговорил он хрипло, едва слыша себя, и протянул к ней руки.

Она очутилась в его объятиях, обвила его руками за шею, а он прижал ее к себе, такую мягкую и податливую, такую теплую. Тепло ее тела, аромат волос, очертания фигуры — все обещало покой и наслаждение.

— Марк, Марк, Марк, — шептала она ему на ухо, как будто его имя было для нее молитвой или заклинанием.

Он уложил ее на раскладушку и лег сам, сверху. Она приподняла голову и поцеловала его; губы прильнули к губам и не желали отрываться друг от друга. Он просунул руку ей под платье и ощутил ее наготу: спелость грудей, гладкость живота, курчавость волос на лобке. Мир стучался ему в виски, словно стремился дозваться, но он не откликался. Он отринул его и заперся в своем мирке, где не было посторонних — только они с Мэри, только они двое, и больше ничто не имело значения.

— Марк, где ты? — спросил кто-то напряженным голосом.

Он нехотя расстался со своим мирком, в котором они с

Мэри были наедине, уселся на раскладушке и, моргая, уставился на фигуру, глядевшую на него из-под полога шатра.

— Прошу прощения, что помешал вашим шалостям, — проговорил Хэл.

— Чтоб ты провалился! — воскликнул Корнуолл, вскакивая. — Что ты лезешь, куда тебя не просят?

Он шагнул было к Хэлу, но Мэри успела остановить его:

— Марк, все хорошо.