Шрифт:
«Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два человека».
Все совпало, кроме последнего слова: у Булгакова в романе написано «гражданина», а не «человека». Чувствуете разницу? Вместо нейтрального и обычного «человека» автор выбирает слово, в котором есть, во-первых, маркер эпохи, а во-вторых, ирония. И получается:
«Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина».
Последнее слово предложения всегда находится в сильной позиции. Но молодой автор Федякин еще не чувствовал этого. Его научил Булгаков.
Мне интересно, чему научат вас ваши любимые авторы. И я уверена, что, сделав и проанализировав это упражнение, вы поймете кое-что об искусстве создания прозы, которая вам нравится.
Глава 7
Миф о вдохновении на много страниц
Или: я жду подходящего состояния…
Я смотрю на его высокий почерк: мягкие знаки петельками вверх, размашистое большое «я», подчеркивания, зарисованные фразы. В строчках по три-пять слов, как будто текст отформатирован для чтения со смартфона:
«Я невольно, нечаянно, сам не зная зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман, который я нынче кончил начерно, роман очень живой, горячий и законченный, которым я очень доволен и который будет готов, если бог даст здоровья, через две недели…»
Это пишет Лев Николаевич 25 марта 1873 года об «Анне Карениной». Судя по количеству лишних слов (одни «очень» чего стоят) и по захлебывающемуся синтаксису, Толстой пишет это в эйфории. За нее и извиняется в самом конце:
«Не взыщите за бестолково написанное письмо – я нынче много радостно работал утром, кончил, и теперь, вечером, в голове похмелье».
Он извиняется – и так и не отправляет письмо.
Так многим и представляется написание романа или другого длинного текста: вспышка, удар молнии – все завязалось красиво и круто – и вот уже написан черновик, а через две недели из принтера вылетают сотни пламенеющих листов, за которые будут бороться издательства.
Если отсчитать две недели от 25 марта, когда Толстой пишет Страхову – редактору, литературному критику и другу Толстого, – получится, что он планирует окончить, то есть отполировать и покрыть лаком новый роман к 8 апреля.
Как вам такая скорость? «Гений…» – вздыхаю в этом месте я, вспоминая, что моей рукописи вот уже год, а края работы пока не видно. Повесть, которую я пишу, сначала казалась мне необычной, важной, интересной. А теперь мне скучен и мой сюжет, и мои герои. «Не то что у Толстого», – сетую я.
Но, к счастью, это письмо Страхову – не единственное. Закончится не только март, но и апрель, и май – и в последний день весны Лев Николаевич напишет:
«Роман мой тоже лежит, и я уж теряю надежду кончить его к осени».
Если читать письма писателя одно за другим, обращая внимание на даты, становится понятно, что и у классика не было постоянного, многостраничного и многомесячного вдохновения.
Да и как оно может быть? Сильная эмоция всегда лаконична.
К концу августа у Толстого вместе с романом вырастают и сомнения в нем.
«В писательском же деле наживаешь не опыт, а неуверенность», – напишет век спустя Бродский.
Толстому в этом письме уже 44, «Война и мир» издана, писатель – признан. Но его письмо Страхову наполнено стыдом:
24 августа 1873 года:
«…а я, к стыду, должен признаться, что переправляю и отделываю теперь тот роман, про который писал вам, и в самом легком, нестрогом стиле. Я хотел пошалить этим романом и теперь не могу не окончить его и боюсь, что он выйдет нехорош, т. е. вам не понравится. Буду ждать вашего суда, когда кончу; но хоть бы вы были тут или я в Петербурге, я не прочел бы вам».
Через месяц после отправки этого письма Толстой еще раз отсрочит окончание романа. Думает ли он здесь о вдохновении, опьянен ли он счастливой работой, как в самом начале?
Скорее, он собирает по сусекам ресурсы:
«Я в своей работе очень продвинулся, но едва ли кончу раньше зимы – декабря или около того. Как живописцу нужно много света для окончательной отделки, так и мне нужно внутреннего света, которого всегда чувствую недостаток осенью».
Толстой думал, что закончит книгу за две недели. Но проходит год, и 6 марта 1874 г. он делится с А. А. Толстой:
«…Я пишу и начал печатать роман, который мне нравится, но едва ли понравится другим, потому что слишком прост».