Шрифт:
– Да. И влажно...
Олла позвонила мне только в двадцать три часа, когда я начал дремать.
– Что случилось?
– воскликнул я, всматриваясь в лицо сестры. Оно было каким-то странным и чужим.
– Что случилось, Олла? Где Корио?
Олла жалко улыбнулась. Я видел, как дрожали ее губы.
– Ты плачешь, милая? Ты плачешь?
– закричал я.
Я никогда не видел свою сестру плачущей. Никогда. Только в те времена, когда она была совсем-совсем маленькой. Это было невероятно! Я вообще никогда не видел плачущих людей!
Олла отрицательно покачала головой.
– Нет, ты плачешь! Немедленно говори, что случилось!
– Только что я почти попрощалась с Корио, - наконец сказала Олла шепотом.
– Он?..
Я хотел сказать "он умер", но сестра опередила меня.
– Нет, он жив и чувствует себя прекрасно...
– Он тебя не любит? Он тебя больше не любит?
Олла опустила голову и странно улыбнулась.
– Это все так непонятно... Я ничего не понимаю в том, что произошло...
У меня перехватило дыхание. Если бы Олла была рядом со мной! Но она была от меня на расстоянии полторы тысячи километров, и я мог лишь беспомощно наблюдать, как она страдала.
– Милая моя. Я тебя умоляю, расскажи все по порядку. Я должен тебе помочь. Тебе все должны помочь.
– Мне никто не сможет помочь. Никто.
Олла отбросила прядь волос со лба и, сжав зубы, процедила:
– Скоро Корио не будет...
Я ухватился за металлическую раму экрана.
– Ведь ты же сказала, что он жив и чувствует себя хорошо...
– Да... Но...
Я видел, как сестра не выдержала, слезы брызнули из ее глаз, и, закрыв лицо ладонями, она исчезла из поля зрения видеотелефона. Я продолжал звать ее, кричал в трубку, грозился пожаловаться на операторов, пока, наконец, на экране не появилось строгое лицо молодой девушки, которая сказала:
– С вашим корреспондентом очень плохо. Она не в состоянии продолжать беседу. Ее увели в лабораторию первой медицинской помощи. Эмоциональный срыв, - добавила девушка грустно, и экран погас.
По местному телефону мне сообщили, что первый плазмодин отправляется в Москву завтра в пять утра.
2
Поднимаясь по трапу в самолет с плазменным двигателем, я нечаянно толкнул локтем пассажира, шедшего впереди меня. Он обернулся, и я узнал Онкса Филитова.
– Решил покинуть юг?
– спросил я безразлично, думая совсем о другом.
– Как бы не так, - проворчал старик.
– Получил телефонограмму срочно выехать в Совет.
– Появилась необходимость что-нибудь или кого-нибудь срочно раскритиковать?
– почти с раздражением спросил я. На душе у меня было очень плохо.
– Что-то важное. Ты ведь знаешь, по пустякам из отпуска не вызывают.
Когда мы заняли места рядом, Онкс наклонился ко мне и прошептал:
– Я, кажется, догадываюсь, в чем дело.
– Ну?
– В этой проклятой погоде. Перед отъездом из Москвы у нас в совете говорили о том, что началось интенсивное таяние льдов в Антарктиде и Гренландии.
Я вопросительно посмотрел на Филитова.
– Это грозит большими бедствиями. Представляешь, что будет, если уровень воды в океане поднимется метра на четыре?
– Для этого нужно, чтобы растаяли все льды Гренландии и Антарктики.
– А если они действительно растают?
– Не вижу оснований, - возразил я, поудобнее усаживаясь в кресле.
Вначале заревели обычные реактивные моторы, а когда самолет поднялся на высоту около двадцати тысяч метров, были включены плазменные двигатели, и в салоне установилась тишина, рассекаемая еле уловимым свистом мощного потока ионизированного газа.
Я то и дело поглядывал на ручной хронометр, и мне казалось, что машина приближается к Москве слишком медленно. Внизу, на необъятных просторах, земля была не белой, как обычно зимой, а грязно-серой. Таял снег, таял в январе. А над плазмодином простиралась пурпурная бездна, пронизываемая оранжевыми полосами из-за горизонта, где поднималось солнце.
Я так и не успел попрощаться с Онксом на аэродроме. Одним из первых мне удалось вскочить в монорельсовый электровоз, который тут же помчался к центру Москвы.
Я удивился, когда обнаружил, что моя квартира заперта. Дома никого не было.
Я очень удивился, когда соседи сообщили мне, что Олла ушла на работу. Значит, она не могла оставаться одна. Отпуск превратился для нее в муку, и она решила вернуться к своей химии физиологически-активных полимеров...
Я застал ее в лаборатории, в белом халате, сосредоточенно рассматривающей окраску какой-то жидкости в пробирке. Она нисколько не удивилась моему появлению. Глотнув из стакана какую-то жидкость, наверное лекарство, она произнесла спокойным бесцветным голосом: