Шрифт:
К концу репетиции на меня почему-то навалилась такая же неимоверная усталость, как после занятий фехтованием. Народ же был бодр и весел. Спрыгнув со сцены, Каюмова, теперь уже абсолютно легально, подошла ко мне и села в соседнее кресло:
— Трудно с нами, Евгения Игоревна?
— Да уж, — злобно процедила я, все еще не в силах простить ей шуточек про похороны и вечные репетиции, — особенно с вами. Вы совершенно не правильно представляете себе «голубых». Вам бы надо с кем-нибудь из них пообщаться.
— Ах, что вы! — отмахнулась она. — У меня в последнее время и так совсем не элитное окружение. Вот вчера вечером познакомилась с одной женщиной — мало того, что на свиноферме работает и трупы норовит по канализации рассовать, так еще и брюзга! Бывает же такое?
Пришлось согласиться, что бывает.
— А куда вы сейчас?
— Сейчас в кафе. — Я зябко поежилась. — Хочется выпить горячего кофе и съесть пару бутербродов. Есть тут неподалеку одно заведение. «Лилия» называется.
Наталья понимающе кивнула и, покосившись на проходящего мимо Костю Черепанова, едва слышно прошептала:
— Ни пуха ни пера!..
Я шла в то самое кафе, где мы с заказчицей Ольгой обсуждали детали предстоящей карательной операции. Я прекрасно помнила, как выглядел обслуживавший нас в тот день бармен. И еще я помнила слова, которые он произнес, принимая от Ольги деньги:
— Вам кофе, как обычно?..
Вот это «как обычно» и внушало мне некоторый оптимизм и отчаянную надежду на то, что даму, подставившую меня так жестоко и подло, можно будет разыскать…
Всю дорогу до «Лилии», трясясь на задней площадке троллейбуса, я тоскливо размышляла о том, как много потеряла, оставив театр. То, что «представляли» сегодня ребята на сцене, конечно, было не искусством, а шизофреническими бреднями Бирюкова. (Он, как и многие другие, вероятно, считал, что неизвращенный Шекспир — это скучно.) Но тем не менее это был театр.
Хороший, плохой, модный, немодный — но театр! Театр «с пыльным запахом портьер» и «золотым светом рампы», со сценой, залитой светом софитов, и закулисными интригами. Мне, кстати, всегда было интересно, почему про театр в основном пишут так скучно, банально и однообразно? Как-то, еще в Новосибирске, к нам на репетицию приходила одна журналистка, жаждущая записать актерские байки. Ей рассказали и про калошу пожарника, рухнувшую с потолка во время чеховской «Чайки», и про исполнителя роли Дзержинского, явившегося на спектакль пьяным и в ответ на замечание ехидно сообщившего: «Вы еще Ленина не видели!»
Журналисточка добросовестно конспектировала, а в результате написала про все тот же «пыльный запах портьер» и «закулисные интриги». Правда, она же и стала автором самой смешной байки, выдав в статье «шедевр»: «Выйдя на сцену, он ногой зацепился за софиты». К сведению непосвященных: софиты — это осветительные приборы, расположенные под самым потолком, а журналисточка, вероятно, имела в виду рампу.
В общем, театр, несмотря ни на что, оставался театром. Только в нем не было меня. Однажды я уже думала о том, что мне придется оставить сцену, как в ту пору, когда на моем горизонте появился Пашков. Красивый, умный, обаятельный!
Казалось, что это главный приз, уготованный мне судьбой. И приз конечно же не захочет, не позволит, не потерпит, чтобы я продолжала играть. Кстати, мои коллеги всячески укрепляли меня в этом убеждении, авторитетно заявляя:
— Конечно, в одну руку сунет кастрюлю, в другую — ребенка, а на шею еще свои грязные носки повесит! Вот тогда и поиграешь, и порепетируешь…
Я плакала чуть ли не на каждой репетиции, мысленно прощаясь со сценой, с друзьями, с несыгранными ролями и даже с «пыльным запахом портьер». (Он ведь действительно пыльный и какой-то особенный!) А когда рассказала обо всем Пашкову совершенно в духе сказки: «Вот поженимся мы, родится у нас сынок, пойдет в погреб, поскользнется на этой гнилой ступеньке и убьется», тот только рассмеялся и на следующий же спектакль заявился с огромным букетом роз.
— Играй, моя хорошая, играй! — сказал он, целуя мои пальцы. — Видно, зла ко мне судьба — не могла послать бухгалтершу или повариху!..
И меня, идиотку, только через несколько лет осенило: он имел в виду совсем не то, что не станет чинить препоны моей тяге к искусству, а просто «не поженимся мы, не родится у нас сынок, не поскользнется на гнилой ступеньке», ну и так далее… А тогда я не могла даже и представить, что через несколько лет все-таки брошу театр из-за Пашкова, но отнюдь не затем, чтобы варить ему борщи и воспитывать его детей…
Троллейбус тем временем остановился напротив хозяйственного магазина.
Чуть левее, в торце соседнего здания, белела дверь с затейливой вывеской «Лилия». Я сошла на тротуар, поправила на плече сумочку и с преувеличенной бодростью зашагала к кафе. Нельзя сказать, чтобы я чего-то боялась. Скорее опасалась, как бы встреча с барменом не оказалась безрезультатной.
Началось с того, что за стойкой вместо него обнаружилась неестественно рыжая девица с отвратительной фиолетовой помадой на губах.