Шрифт:
Видунов же молец терпеть не мог. Не так, конечно, как путников, но хорошенько окурить их жженой осокой и заставить недельку отстоять на коленях в молельне не помешало бы. А то повадились – Богине через плечо заглядывать! Эдак скоро под одеяло залезут…
Молец некстати вспомнил пышные Хольгины формы и поспешно провел ладонью по лицу, смахивая грех.
– Вы глаз-то бесстыжих не отводите – на всем хуторе сия вина лежит! В молельне неделями не показываетесь, вместо Богини к девчонке сопливой за советами бегаете, вот она и распустилась, напрочь стыд потеряла! Сам тсарь ей не указ – все разорила, надругалась…
В чем, собственно, дело, хуторчане поняли только через четверть лучины, когда на шум в кухне собрались уже все домочадцы, включая Сурка с женами. А то можно было подумать, что Рыска вчистую развалила тсарский дворец, подбив на сие злодейство и без того Сашием за руку пожатого [12] мальчишку.
Если б жаловаться на детей пришел голова, все обернулось бы иначе. Но молец больше напирал на глумление над верой, чем над стогом, и это вывело Сурка из себя.
– Ты, сморчок в рясе, – рявкнул он, – кончай мне тут горчицу на темя сыпать! Неизвестно еще, кто Богине больше люб: видуны, коих она даром наделила, либо ты со своим чадом молельным. Лучше б дождь у нее вовремя выпросил!
12
вороватого.
– Богиня сама решает, кому дожди ниспосылать! – уже не столь уверенно (Сурок был вдвое шире его в плечах) вякнул молец. – Значит, не заслужили вы ее милостей, грешники!
– А-а-ах я грешник?! – быком выдохнул хуторчанин, у мольца аж остатки волос на темени зашевелились. – А кто тебе весной два сребра на новое крыльцо давал?! Кто статуй Хольгин в городе заказывал, когда прошлый, на тебя день и ночь глядючи, пополам треснул?
– Деньгами не купить Дома посмертного! – совсем уж тоненько заблажил молец, пятясь к двери.
– Тогда больше не буду и тратиться! – наступая, рыкнул хуторчанин, и мольца вынесло из дому резвее, чем Жара.
Батраки, не скрывая ухмылок, глядели, как хольгопоклонник, озираясь, словно побитая собака, просеменил по двору и нырнул в ворота, заключительно плюнув на порог.
Сурок, отдуваясь, повернулся к столпившимся домочадцам.
– Мальчишку – выпороть, – велел он, безошибочно угадав зачинщика. – Девчонку в угол на горох, а потом за крупу засадить, что в мешке зачервивела. И покуда не переберет, никакой еды! Да пусть сходит завтра в молельню к этому блаженному, пяток медек отнесет и покается. А то ж не отстанет, роготун бородатый, начнет в проповедях хулу на хутор вворачивать!
– Это ж надо было додуматься! – ворчала Фесся, отжимая тряпку над кадушкой. В свете двух лучин свежевымытый пол казался черным льдом. – Ну ладно этот озорник, а тебя-то Саший зачем туда понес? Ты ж девочка, умненькая должна быть! Надо было сказать: и сама не пойду, и тебя, дурака, не пущу!
Рыска зачерпнула из мешка очередную горсть перловки, рассыпала по столу. Может, и стоило что-нибудь ответить, хотя бы пустить слезу – в голосе служанки было больше сочувствия, чем гнева. Глядишь, и смилостивилась бы, отпустила спать, а то и кусок хлеба украдкой сунула. Но дома девочка привыкла: когда на тебя ругаются, лучше отмолчаться. Поплакать можно и потом, в одиночку.
– Вот упрямая, – огорченно покачала головой Фесся. Выплеснула воду за порог, заперла дверь и, дунув на одну лучину, полезла на печь.
Рыска завистливо слушала, как служанка раздевается, взбивает подушку и с блаженным вздохом натягивает одеяло. Потом потерла глаза кулачками, поморгала и снова уставилась на стол.
В мешке оставалось больше половины. Фесся, вовремя заметив копошащихся в крупе жучков, прокалила ее в печке, успев спасти большую часть зерен. Теперь надо было отделить их от погрызенных и трупиков вредителей. Девочка ковырялась с обеда, и спина у нее уже ныла, как у столетней бабки.
Крупяная кучка на столе постепенно разошлась. Рыска собрала в пригоршню оставшийся сор и нечаянно высыпала в почти полную миску с перебранным зерном. Весь труд насмарку! Захотелось схватить эту миску и с размаху звездануть в стену, а то и завизжать и затопать ногами, как Пасилка, когда у него что-то не получалось.
Дверь тихонько приоткрылась. В кухню прошмыгнул Жар. Вид у мальчишки был встрепанный и виноватый, при каждом шаге он морщился и тянулся потрогать зад. Всыпали ему щедро, с оттяжкой – не скоро еще присядет.
Рыска сделала вид, что ничего не замечает. Хлюпать носом тоже перестала, затаилась.
Жар помялся у стола, повздыхал.
– А давай просто из мешка в мешок пересыплем, а сверху перебранной пару горстей? – предложил он. – Все равно никому она до весны не понадобится, сначала хорошую крупу съедят. А то до утра копаться придется!
– Значит, буду копаться, – огрызнулась Рыска. Лучше б ее выпороли, чем сидеть тут, как каторжанке. – Хватит уже, наслушалась твоих советов…
– Да ла-а-адно, – привычно затянул Жар, но, видя, что подруга настроена сурово, сник и стал рыться за пазухой. – А я тебе яблоко принес! И сухаря кусок.