Шрифт:
– Чему вы улыбаетесь? – спросила Милли.
Он не ответил. Ему слышался ни к чему не обязывающий смех проституток, имевшихся в достаточном количестве на плантации. Они были такие разные, хочешь худенькие, хочешь попышнее, но одно знали четко: нужно уметь чувствовать настроение мужчины, чтобы угодить ему, и еще нужно держать язык на замке. Странно, подумал Эли, как же разнообразен женский иол. Кого только Бог не напридумывал в этом мире… Но опытная женщина все поймет как надо. Игра с впечатлительным ребенком может довести и до беды. Он вспомнил, как уже однажды чуть не поплатился жизнью за свое легкомыслие.
Это когда он жил с очаровательной и красивой португалкой, дочерью управляющего порохового завода, расположенного в Макао. Девица была с характером и могла при случае схватиться за нож. Он повез ее в Гонконг, где обычно предавался любовным утехам. Утром, лежа рядом с ней в блаженном полузабытьи, которое обычно следует после бурной ночи, он увидел, как в комнату вошел его слуга. И прежде чем Эли успел его остановить, тот потряс девушку за плечо, потревожив ее сон, и прошептал:
– Вставайте, мисси. Пора домой.
За этим последовала такая сцена, что Эли поклялся впредь быть более осторожным. И вот опять он спутался с молодой женщиной, которую ждет в Гонконге влиятельный отец. Зачем ему это? Может, лучше поцеловать ее в лоб и пусть спокойно отправляется в свою постель? В конце концов, может, завтра что-нибудь ему да обломится.
Эли печально улыбнулся, по-братски нежно взял Милли за руку и показал на бурлящую за бортом воду.
– Знаете, говорят, дух Тин Хау спит на морском дне, это на глубине шести саженей. Говорят, это она покачивает там в глубине праздничные фонарики и зажигает такие красивые морские огоньки.
– Это что-то новое, – сказала Милли.
– А когда она видит парочку влюбленных, смотрящих на воду с борта корабля, она связывает их своими веревками.
– Неужели! – в голосе ее слышалась откровенная ирония.
– Тин Хау отдает команды, а влюбленные повинуются. И, Милли Смит, если бы вы были женщиной, а не девушкой, я бы обнял вас и поцеловал – и мы слились бы воедино, подчинившись воле Тин Хау.
Она вся напряглась.
– Если я, по-вашему, не женщина, значит, я никогда ни с кем сливаться не стану… и не относитесь ко мне свысока! – Она оттолкнула его. – А об этом свечении я узнала еще в школе. Все, что вы видите, – она указала на морские огоньки, – это окисление природных элементов, это явление было открыто в тысяча шестьсот семидесятом году. Так же светятся светлячки. И нет здесь никаких волшебных фонариков, нет вашей глупой старой Тин Хау.
– О Боже, – сказал Эли. – Неужели нет ничего святого? – С этими словами он покинул ее.
Святое все же было. Лунный свет. Еще в школьные дни он сыграл в жизни Милли особую роль, – об этом Эли узнает позже.
Этот свет, пробивавшийся сейчас в ее каюту, напомнил Милли о завораживающей красоте той ночи… и о том, как ей было приказано встать и идти куда-то, она и сама не знала куда. Во всей этой истории далеко не последнюю роль сыграл тогда деревенский паренек по имени Том Эллери..
Лежа в койке, Милли наблюдала, как лунный свет движется по ее каюте, и он показался ей фонарем, одинокий блеск которого освещает ее путь. Надвигающийся сон отяжелил ее веки, и Милли показалось, что она снова в школьном дортуаре, и с длинного ряда кроватей до ее ушей доносится нестройный хор вздохов и похрапываний. И, что самое удивительное, пришел Том Эллери, двенадцатилетний, как и она, несентиментальный ее возлюбленный. У окна, возле изголовья возник силуэт его курносого лица.
Во храме своих грез Милли опять его увидела – ясно-ясно.
– Пойдем, Милли Смит. Пойдем! Ну же! И она, стыдливо натянув на колени ночную рубашку, повиновалась ему.
В первый раз Милли встретила Тома весной на залитой солнцем проселочной дорожке, и было это около деревеньки Бредон. У дороги цвели тогда дикая роза и кусты шиповника, а он бежал по какому-то поручению. Так она, дочь гонконгского богача, его и повстречала. И этот веснушчатый, курносый сын местного бедняка очаровал ее своей улыбкой.
– Я уже где-то тебя видел, – сказал тогда Том. – Я думал, ты воображала и нудная, как старуха. Л теперь, когда я с тобой поговорил, я вижу, что ты совсем не такая.
– Правда? Если я из Гардфилдской школы, это еще не означает, что я воображала и зануда.
– Там в основном все такие. Так задирают свой нос! – Он смотрел на нее во все глаза, на розовое, доходящее до лодыжек платье, на зашнурованные до колен сапожки, на маленькое золотое распятие на шее. Никогда в жизни он не видел такой шляпы, с полями почти до плеч. Сзади на ветру развевались белые ленты, и вся она так сладко пахла, как спелый орех!
– Девочки-то хорошие, а вот училки… – сказала Милли. – Не делай того, не делай этого.