Шрифт:
Скоуп рассмеялся.
— Ну уж, нет, это не для меня! Каждую зиму, — впрочем, летом тоже — то и дело слышишь о том, как кто–то сорвался с утеса, оказался засыпанным ужасной снежной лавиной или на несколько дней застрял в кабине подвесной дороги.
— То же самое тебя может поджидать на морском берегу, — возразил Саймон. — Люди тонут чуть ли не каждый день. Этим летом, как ни включишь радио, так только об этом и слышишь.
— Эти вещи никак между собой не связаны. Те, которые тонут, на самом деле просто идиоты, которым хочется покрасоваться, — вот и заплывают, куда не нужно.
— Точно так же и в горах. Уходят в одиночку, без достаточной экипировки, неподготовленные…
Постепенно к спору стало подключаться все больше людей. Трелковский сказал, что в этом вопросе он не делает для себя каких–либо предпочтений, хотя ему и казалось, что атмосфера в горах все же более здоровая, чем на море. Кто–то поддержал его мнение, добавив к этому собственные вариации аналогичных доводов, но в конечном счете полностью извратив суть сказанного.
Трелковский слушал все это вполуха. Гораздо больше его интересовала девушка, расположившаяся на противоположном конце кровати. Она откинулась назад и полулежа пыталась разуться, но не прибегая к помощи рук, а просто стаскивая задник левой туфли мыском правой. Когда та наконец свалилась на пол, она проделала ту же операцию, поменяв ноги и поддевая ногой в нейлоновом чулке пятку второй туфли, пока та также не упала под стол. После этого девушка повернулась на бок, подтянула обе коленки к груди и застыла в неподвижной позе.
Трелковский пытался определить для себя, была ли она симпатичной, но так и не пришел к какому–либо выводу. Однако вскоре он заметил, что девушка снова зашевелилась и стала то вытягивать обе ноги, то обратно поджимать их к груди, как при плавании, и при этом постепенно приближаться к тому месту, где сидел он сам. Слишком оглушенный выпитым вином и усиливающейся головной болью, он был не способен пошевелиться и лишь изумленно наблюдал за ее телодвижениями.
Изредка он ухватывал разрозненные отрывки продолжавшегося разговора, которые доносились до него, словно откуда–то издалека.
— О, нет, вы неправы… море… влажность… более умеренный климат.
— Прошу прощения… кислород… два года назад… с друзьями…
— Быки… коровы… рыбалка… болезнь… смерть…
— Давайте сменим тему…
Девушка опустила голову Трелковскому на колени и так замерла, а он почти автоматически принялся накручивать локоны ее волос себе на палец.
«Почему я? — подумал он. — Судьба так неожиданно улыбнулась мне, но вместо того, чтобы пользоваться случаем, я мучаюсь от головной боли. Ну, что я за идиот…» Видимо, потеряв с ним терпение, девушка наконец ухватила ладонь Трелковского и положила ее себе на левую грудь.
«И что дальше?» — подумал он и в тот же момент решил, что самое разумное с его стороны будет не шевелиться вовсе.
Почувствовав тщетность всех своих предыдущих попыток, девушка пододвинулась чуть дальше вперед и опустилась затылком ему на грудь. После этого она стала легонько тереться головой, явно в надежде возбудить его, а когда он и после этого продолжал сидеть, словно каменный, через брючину ущипнула его за бедро. Трелковский же с надменным равнодушием позволял ласкать себя, храня на губах высокомерную ухмылку. Чего хотела эта маленькая дурочка? Соблазнить его? Но почему из всех она выбрала именно его?
Он резко дернулся и поднялся, чуть ли не гневно откинув голову девушки. Наконец он все понял. Ее интересовала его квартира. Теперь он узнал ее — это была Люсиль. Она пришла с Альбертом, который сказал ему, что та недавно развелась, но квартира осталась за мужем. Вот оно что — за ним ухаживали всего лишь ради его собственной: квартиры!
Трелковский громко рассмеялся. Чтобы слышать друг друга на фоне всеобщего гомона, спорщики были вынуждены повысить голос. Девушка на кровати принялась всхлипывать. Именно в этот момент кто–то постучал в дверь.
Мгновенно протрезвев, Трелковский пошел открывать.
На лестничной площадке стоял мужчина — высокий, очень тощий, и невероятно бледный. На нем был длинный темно–красный банный халат.
— Месье..? — пробормотал Трелковский.
— Месье, вы слишком шумите, — угрожающим тоном проговорил мужчина. Уже второй час ночи, а вы подняли невообразимый шум.
— Но, месье, — проговорил Трелковский, — у меня собралось всего лишь несколько друзей… И разговариваем мы совсем тихо…
— Тихо? — возмутился мужчина, и голос его соответственно повысился. — Я живу прямо над вами и могу различить буквально каждое сказанное вами слово. Перетаскиваете туда–сюда стулья, без конца ходите, топаете каблуками. Это невыносимо. Прекратится это когда–нибудь или нет?
Теперь он уже почти кричал, и Трелковский хотел было уже сказать ему, что это он скоро разбудит весь дом, но потом смекнул, что незваный гость, скорее всего, именно к этому и стремился: привлечь всеобщее внимание к непотребному поведению нового жильца.
На лестничном пролете, ведущем на четвертый этаж, уже стояла какая–то старуха, плотно завернутая в ночной халат и всем телом подавшаяся вперед в попытке увидеть сцену у распахнутых дверей.
— Послушайте, месье, — поспешно проговорил Трелковский. — Искренне прошу простить меня, если мы разбудили вас. Мне и в самом деле очень неловко. Уверяю вас, что мы будем более…