«Ах, компаньоны! — он говорит. — Вон оно что! Понятно». Мне тоже вдруг все понятно: я погорел самым жалким образом. Мне кажется, что я нахожусь внутри кошмарного сновидения. Молчим какое-то время. Он отвернулся, сидит мрачный как туча. Наконец щелкнул пальцами по бутылке: «Так я с вашего позволения открою, Валерий Вениаминович, а? Есть у вас стопочки?» — «Да, сейчас. Открывайте». Иду на кухню, ноги еле двигаются. Возвращаюсь… «Только мне чуть-чуть. Двадцать грамм. Единственно, чтобы обозначить». — «Ваше здоровье, Валерий Вениаминович». — «Взаимно». — «Ладно, — говорит, — вы не очень-то расстраивайтесь… Скажите только… я не понял: приходил кто-то из них? вчера вечером?.. или оба?» — «Нет. Никого не было». — «А почему ж вы решили, что они — мои компаньоны?.. И насчет наших отношений… откуда…» — «Ну, — соображаю, — один успел мне представиться, даже предложил домой отвезти… А то, что вы компаньоны, я догадался: вы стояли трое за спиной директора и ругались…» — «А, вы заметили?» — «Конечно. Я не желаю вникать в ваши отношения, мне до них нет дела. Но для себя я считаю, что осторожность не повредит: не хочу впутываться в сомнительные дела». Вот так я выкручивался перед ним. А он мне не верил, я видел, потому что с конкурсом-то мои объяснения все равно не вязались, тут уж натягивай не натягивай — очевидно, что я что-то знаю про конкурс… «Вы, Валерий Вениаминович, действительно, что ли, такой мудрец по жизни?» — «Куда там! Неужели вы думаете, что надо много мудрости, чтобы жить ничего не делая?» — «Хм, не знаю…» — «Уклоняться от решительных действий — это все, чему научила меня жизнь за шестьдесят лет. А вы хотите, чтобы я вершил какой-то суд в ваших… как это у вас называется… „разборках“ — я правильно употребляю это слово?» Он вдруг задумался, потом странно улыбнулся: «Да вы еще и хитры! Хотите, чтоб я подтвердил? Ну что ж, я могу сказать: слово-то вы употребили правильно. Но это не значит, что я подтверждаю факт самих разборок». — «Ух ты! — Я был искренне удивлен. — Позвольте сделать вам комплимент: как это вы тонко… Не ожидал… Вы учились? Где?» — «Я кончал юридический факультет». — «Ну, тогда ясно!» — «А у вас какое образование?» — «Да всякое… Я в основном самоучкой… Вот сижу и книги читаю… На самом деле я знаю очень мало. Совсем не ориентируюсь в жизни. Мне не хватает…» — «Чего вам не хватает?» — «А?» — «Вы сказали, что вам чего-то не хватает». — «А, информации. Я, видите ли, немного балуюсь литературой. Пописываю. А без знания жизни как можно этим заниматься? Неудобно».

— «Послушайте, Валерий Вениаминович, — сказал он, подумав, — у вас есть компьютер?» — «Нет». — «Как же так? Хотите, я вам подарю?» — «Это еще зачем? Что я с ним буду делать?» — «Ой! Вы не знаете? Да вы только выйдете в Интернет — и сразу узнаете! У вас и вопроса такого не будет — „зачем“. Библиотеки, фонды, энциклопедии, любые справочники, любая изобразительная информация, все самые последние новости в мире…» — «Хорошо, хорошо… Но это же нужно нажимать какие-то кнопки. А я не умею. Боюсь…» — «Да этому научиться проще простого! Я сам вам покажу». — «Вы? С какой стати? Я не понимаю, чего ради вы взялись меня уговаривать…» — «Не понимаете? — Он засмеялся. — Неправда. Все вы понимаете. Так что давайте я вам сформулирую свое предложение прямо и четко, без всяких обиняков. Вы присуждаете сегодня приз девушке по имени Альфия. А за это я вас обеспечиваю компьютером с выходом в Интернет и оплачиваю любое количество часов, какое вам заблагорассудится провести в Интернете. Ну как? Идет?» — «Нет! Ни в коем случае! Я вообще не хочу никому ничего присуждать!» — «Почему?» Я не мог признаться, что боюсь остальных. Поэтому сказал: «Просто я в этом ничего не смыслю». — «Тогда тем более вам должно быть все равно, кому отдать яблоко. А я вам предлагаю выгодную сделку. Зачем отказываться?» — «А что вам эта Альфия? Почему вы в ней так заинтересованы? Вы, может быть, влюблены в нее?» — «Влюблен? Именно! Да, Валерий Вениаминович, вы всегда смотрите в самый корень происходящего. Я влюблен и добиваюсь ее!» — «Но неужели нет других путей? Не поверю. Вы, такой преуспевающий…» — «Просто я хочу сделать ей подарок. Именно такой. Польстить ее честолюбию. Почему я не могу себе этого позволить?» — «Позволить себе? Что это значит? Моими руками? Какой же это подарок?» — «Так это и есть самое ценное. Вы не понимаете? Для нее ничего бы не значило, если б я сам присудил». — «Нет, не уговаривайте». — «Почему? Вы уже кому-то обещали?» — «Нет. Никому ничего». — «Тогда какая вам разница? Вам это должно быть безразлично. А Интернет вам будет нужен, я вас уверяю». — «Нет». — «Почему? Или вы опять сейчас выдумаете, что компьютером пользоваться безнравственно, как автомобилем?» — «Дело не в этом…» — «А в чем же?» — «Ну… как вам объяснить… Я не верю, что Интернет даст то знание, какое мне нужно». — «Какое?» — «Он только мертвую информацию даст, а не человека. Без знания человека и его души мне эта информация не пригодится. Не вижу, как бы я смог ее использовать». — «Хорошо, но как я могу вам дать человека?» — «Никак. Это моя собственная задача, которую я должен сам решать. Никто мне помочь в этом не может». — «Все равно с Интернетом вам будет проще». — «Чепуха. Вы не знаете, о чем говорите». — «Вы тоже не знаете». — «Может быть… Да, может быть, я и не хочу знать кое-чего». — «Но тогда что же вам нужно?» — «Я не нуждаюсь ни в чем». — «Постойте, постойте, Валерий Вениаминович, но вы разве совсем один живете? У вас есть близкие? Может быть, им что-то нужно, вы подумали? Дети есть у вас?» — «Есть. А что вам мои дети? Угрожать мне хотите?» — «Ни в коей мере! Что вы! Я просто спрашиваю». — «Мои дети далеко, и вы их не достанете. Они за границей оба. Два сына». — «Вот как? И они там хорошо устроены? Чем они занимаются?» — «Один ученый, другой кинематографист». — «Давно уехали?» — «Больше десяти лет». — «А вы?.. Ездили к ним?.. У вас не было желания к ним перебраться?» — «Нет. Абсолютно. Я с ними переписываюсь, мне достаточно». — «Что же вы? И не ездили?.. Вас не поймешь, Валерий Вениаминович! С одной стороны, вы говорите, что вам не хватает знания людей. С другой — вы даже не проявляете к людям интереса. Что может дать больше знаний, чем путешествия? А я могу предоставить вам такую возможность. И сыновей сможете повидать, и еще по всему миру проехаться. Слишком больших денег у меня нет, конечно, но три-четыре экскурсии запросто. Хотите в Европу? Хотите в Индию?.. В Африку, в Японию… Куда? Выбирайте! Вы нигде никогда не были?..»

Это начинало походить на пытку. Я чувствовал приближение ада, его огненное дыхание. И я не ошибался. Он добился того, что я схватился за голову и перестал понимать что-либо. Я не помню, что он еще говорил. Сколько мне лет? Шестьдесят. Или больше? И я нигде не был? А где я должен быть? Почему я должен? Вот здесь я живу… Я сижу вот здесь — и все. Вы сидите здесь всю жизнь? И что? Это нормально. Это нормально, вы считаете? Кто считает? Вам хорошо здесь? Или вам плохо? Что с вами? Плохо. Я очень плохо себя чувствую. Это я говорю. Вы не могли бы уйти? Я всю ночь не спал. Мне нужно лечь. Я очень прошу вас уйти… «Хорошо, хорошо. Я ухожу. Вы не волнуйтесь и отдыхайте, конечно. А племянника я могу подождать в машине. У меня машина внизу. Да он скоро должен быть. — И он начал одеваться в передней, этот Руслан. — Но вы имейте в виду, Валерий Вениаминович… Я ни в коей мере не хочу на вас давить, не хочу вас принуждать ни к какому решению. Оно остается за вами, свободное. Но вы имейте в виду, что с моей стороны все равно остаются в силе вот эти виды благодарности, которые я предложил. Если не хотите Интернет, если вы считаете, что он вам не нужен… хотя я все-таки советую вам как следует подумать… но если нет, тогда — любые путешествия, какие пожелаете…» И опять все по новому кругу: никак не может остановиться. И дотянул-таки до того, что вляпался: тут два звонка одновременно — и в дверь, и телефон. Открыл — шкаф тащат. Но никакого племянника. Двое рабочих. Я не успел понять. Снимаю трубку… А с ними был еще один из хозяев. Он как увидел Руслана, так жестко: «Ага, ты здесь!» — «Ну и что? — тот. — Ты ведь тоже пожаловал!» Ему досадно, что не успел выскользнуть хотя бы за минуту — ведь уже одетый стоял! Но я их слушаю одним ухом, а в трубку мне: «Валерий Вениаминович? Это Витя». — «А, Витя, здравствуй». — «Мне Ира позвонила… Во-первых, я вам очень благодарен. Все отлично. Ваша дипломатия удалась на славу…» — «Ну что ты. При чем тут я? Мы о тебе почти не говорили…» — «Да, я знаю. Ира сказала, что вы нарвались на неприятность. Я могу вам помочь? Вам шкаф какой-то должны привезти?» — «Уже привезли, — кошусь, — подожди, Витя, я должен тут распорядиться и пропустить их, они не могут занести. Не клади пока трубку». И прохожу в комнату. Рабочие за мной. Показываю, где ставить. А эти двое в прихожей друг с другом: «Раз так, то должны быть равные шансы. Ты поговорил — теперь уходи. Я буду с глазу на глаз». Это второй шипит Руслану. Иду к телефону. Они оба смотрят на меня. «Да, Витя». — «Так я могу вам помочь, Валерий Вениаминович?» — «Чем?» — «К вам эти не приходили? Ира сказала… Ну, крутые…» — «Кто? Грузчики? Да, я же говорю…» — «Нет, я имею в виду хозяев». — «А… Да… Слушай Витя, да, ты мог бы помочь, потому что я ничего не понимаю. Они уже двое здесь…» — «Так мне приехать?» — «Да. Ты мог бы быть переводчиком, что ли. Они что-то говорят беспрерывно, а я не могу уловить мысль. И вообще, честно сказать, неважно себя чувствую…» — «Так я еду. Я их выпровожу в два счета». — «Тебе не трудно? Я тебя не отрываю от каких-то… я хотел сказать… может быть, барышей? Это было бы самое обидное». Он хохочет. Мне полегчало на сердце. Как хорошо, когда есть друзья. Хотя это банальность… Но почему не повторять банальности, если от этого легчает… В конечном счете, это самое, и весь смысл литературы… Нет, давай я не буду о смысле литературы. Я не для того начал… А для чего?.. Я сбился. Теперь забыл и не знаю… Но главное, что они меня потом не убили: этот звонок меня спас… Когда я сказал, что отдам приз Владимиру, то есть третьему, я видел такое решительное их состояние — описать не могу. Все, что угодно, только не конкурс. Неотложку вызвать, в реанимацию меня. И если б они не слышали… если б Витя не позвонил, когда они тут стояли, я клянусь… Нет, всем приходится умирать в определенный момент.

Раньше или позже — это не играет роли. Потому что любые «раньше» и «позже» оказываются неизбежно в прошлом. Так что можно сказать — все мы мертвы априори. Но пока мы живем… Да, мы питаемся иллюзией. А суммарное время… Не знаю, что это такое. Допустим, конец света. Мы воскреснем и вновь начнем мыслить. Вспомним прошлое, подведем какие-то итоги. Но ведь мышление — временной процесс, он обладает длительностью. Значит, опять время. А что ж тогда кончилось?..

(Здесь В. В. перескочил на более отдаленный уровень своего рассказа. И я, чтобы избежать путаницы, вынужден переставить куски. Он начал рассказывать, как его чуть не убили. Его рассуждения о жизни и смерти я опускаю, потому что они не кажутся мне интересными. А ситуация здесь получилась не совсем понятной, ибо свое решение — присудить приз третьему компаньону — он пока не выразил и ничем не обосновал. Он все делал упор на том, что его разговор с мужем Ирины Сергеевны сыграл какую-то там роль, потому что, если б эти типы не ожидали, что вот-вот этот Виктор должен приехать, они бы… — и так далее. Впрочем, я не исключаю, что все это относится больше к сфере воображения В. В. Я задал ему вопрос в конце концов: «А вы допускаете такую возможность, что все это вам приснилось?» Он честно задумался. «Допускаю, — потом сказал. — Но не все. Это правда: со мной случалось не раз, что в возбужденном состоянии я видел сновидения очень отчетливые, совсем как явь. Но дело в том, что после явился этот Владимир и выудил „жучок“ из шкафа и мне показал… Не думаю, чтобы это был тоже сон, потому что состояние мое было тогда спокойное. Но ведь „жучок“ кто-то должен был из них поставить? Значит, они действительно приходили, так?» Я усомнился: «Первый-то, Руслан, мог явиться к вам и во сне. Вы были после бессонной ночи». — «Да, справедливое замечание. Не знаю, что тебе ответить. Он явился, но весьма возможно, что это было потом, уже после Генриха и явления шкафа. А его первоначальные предложения я мог помыслить спросонья, не продравши глаз». — «А коньяк?» — спросил я. «Да, коньяк там стоял… Но я не знаю, откуда он взялся. Ты меня сбил своими сомнениями. Теперь я ни за что не ручаюсь». — «Так, а что Генрих вам сказал?» — «Генрих-то?..»)

«Валерий Вениаминович, вы утомлены?» — «Да. Именно. Я утомлен». — «Я вижу. На вас Руслан насел? Он такой. Сами с ним мучаемся… Это он принес коньяк?.. Налить вам?» — «Чуть-чуть. Единственно, чтобы обозначить…» — «Понимаю… Ф-ф-у! Эти французские коньяки ужасны!.. Да, я не представился. Меня зовут Генрих». — «Вы ратуете за Илону?» — «Чего?» — «Девушка, на которую вы будете уговаривать, — Илона ее зовут?» — «Да. Откуда вы знаете? Руслан вам все описал?» — «Сам догадался». — «Непонятно… Ну ладно… Не отрицаю — Илона. И я действительно буду вас уговаривать. Видите ли, наша концепция магазина…» Здесь я отключился, перестал слушать, потому что и раньше ничего не понял, когда мне Ирина Сергеевна объясняла…

«У вас уютно как, Валерий Вениаминович». — «Да… Только беспорядок… Мне неловко. У меня почти не бывает гостей, и я не прибираюсь». — «Так это и прекрасно! Ощущение жизни: все кругом живое. Это я и называю уютом в настоящем смысле». — «Может быть… Но трудно ориентироваться. Хаос растет. Эти вороха бумаг повсюду начинают раздражать… Вон, видите, даже на пианино. Иногда по нескольку часов приходится тратить только на то, чтобы найти какую-нибудь запись». — «А почему бы вам не завести компьютер?» — «Спасибо. Мне ваш Руслан уже предлагал». — «Отказались?» — «Разумеется». — «Разумеется, — повторил он как эхо, хотя понял это слово так, как ему хотелось, а не так, как хотелось мне. — Этот Руслан полный идиот. Не говоря о том, что лишен напрочь вкуса. Куда вам здесь компьютер — он совершенно не вписывается… Да, так вы не ответили, как вы относитесь к моде. А мне интересно было бы знать ваше мнение». — «Что вам мое мнение, уважаемый Генрих? К моде я отношусь очень плохо. Это атавизм, доставшийся нам от обезьяньей фазы нашего развития. Если б мы произошли, скажем, от волков, у нас бы не было никакой моды». — «Ну, с этим позвольте не согласиться. Не все волки такие одинокие, как Герман Гессе! Они живут в стаях, правильно? Значит, у них должен быть какой-то стандарт, а кто отклоняется, тех они гонят от себя, вытесняют». — «Это не мода. Я бы сказал — даже наоборот…» — «Почему? Нет… Только лишенная динамики, но тоже мода. По смыслу. Можно назвать ее статической модой. Не согласны?» — «Мода, лишенная динамики, — это абсурд». — «Хм, возможно… Но вы забываете, Валерий Вениаминович, или не учитываете, что мода всегда имеет сексуальную подоплеку. Это подбор партнера, привлечение, желание нравиться. И у любых животных, я думаю, это есть: инстинктивное соответствие некоторым требованиям красоты. А красота понимается условно: только внутри одного вида, другому она может казаться безобразием. Поэтому это тоже мода или что-то близкое… Да, она статическая: меняется очень медленно, вместе с эволюцией…» — «Все равно ни о какой моде нельзя говорить, если у вида нет инстинкта подражания». — «Да он у всех есть в какой-то мере: обучение-то происходит…»

Но мне неинтересен этот разговор про моду…

(Пропускаю несколько бессвязных фраз В. В., предназначавшихся, вероятно, для объяснений того, почему этот разговор был неинтересен и злил его.)

…«Турбулентность…» — «Что?» — «Турбулентность, я говорю. Вам знакомо это понятие?» — «Слышал. Это какие-то вихри?» — «Да, завихрения в движущихся жидкостях или газах. Они описываются настолько сложными уравнениями, что могут казаться хаотическими. Ведь чем сложнее алгоритм, тем более случайным представляется его результат. Академик Колмогоров даже хотел аксиоматически определить случайную величину через переход к бесконечному пределу сложности алгоритма, в результате которого она получается. Он столкнулся на этом пути с трудностями, которые не смог преодолеть, но это уже другой вопрос… В турбулентности, правда, некоторые склонны видеть как раз пример самоупорядочивающегося хаоса. То есть согласованное поведение на макроуровне каких-то больших ансамблей частиц. Это сложно. Я не готов об этом судить. Я сейчас подумал об информационных турбулентностях, которые могут выражаться, например, в прозе. Наша жизнь с некоторой точки зрения выглядит как большая информационная система, и она все время усложняется. И когда она переходит некоторый порог, в ней начинают происходить процессы, которые кажутся хаотическими. Но, может быть, все-таки это турбулентные процессы, и когда мы принимаемся описывать их в терминах… ну, как бы абсолютно случайных, то мы погрешаем против реализма… то есть я хотел сказать, что наше описание не будет адекватным… Нам следует описывать вот что-то вроде таких вихрей — в смысле, не совсем случайных…» — «Простите, Валерий Вениаминович, а вы где-нибудь публикуете ваши сочинения, произведения?» — «Конечно. Хотя это бывает не часто, поскольку я как-то мало стараний прикладываю». — «В журналах печатаете или есть отдельные книги?» — «Нет, книги ни одной так и не получилось за всю жизнь». — «А почему? У вас рассказы, проза?» — «Да… проза, эссе». — «Так, наверное, нужно издать. Собрать и издать. Это было бы интересно». — «Кому? Вряд ли… Я никому не известен… Мне самому, может быть… Да и то… Авторского тщеславия у меня нет…» — «При чем тут авторское тщеславие? А вы не находите, что в литературе вещь неопубликованная, нерастиражированная — она не доведена до полного воплощения… Ну, как бы еще не существует в некотором смысле. В живописи, в изобразительных искусствах — там, если заметите, все наоборот: вещь равна себе только до тех пор, пока она уникальна. Тогда она вполне существует, да… А в словесности полноценное существование вещи начинается именно с момента ее тиражирования. В этом различие, причем самое принципиальное, на мой взгляд. Из-за этого и рынки — художественный и литературный — устроены по-разному и совершенно друг на друга не похожи. Вы так не считаете?» — «Доля истины есть, безусловно, в этом наблюдении. Правда, не ясно, с какого тиража начинается существование литературной вещи. Десять экземпляров? сто? тысяча? Все же в древности или в средневековье, когда не было печати… Да, но очевидно, что те рукописи, с которых делалось мало копий, — они-то и погибли в первую очередь и не дожили до наших времен. То есть действительно их существование было ущербным в какой-то степени… А в общем, здесь действует теория вероятностей. Катулл, например, ко времени Гутенберга сохранился, говорят, в единственном экземпляре».

— «Так почему бы вам не издать книгу, Валерий Вениаминович? Давайте я это сделаю. Соберите прозу. Я уверен, что будет интересно, но дело даже не в моем мнении. Кому-то интересно, кому-то нет — это, как всегда, дело вкуса. Но читателей найдется достаточно… Я говорю так не потому, что пытаюсь вам всучить какой-то подарок, — нет. Просто я издам и получу прибыль». — «Чепуха. Вы ничего не продадите. Кто меня знает?.. Будет валяться на складе, только место занимать…» — «Ха, да вы не знаете, как делается известность? Это ж элементарно! Раскрутка это называется. Грамотный рекламный агент или специалист по книжному маркетингу делает это в два счета. Несколько статей, анонсов, выступление по телевидению, интервью… Потом, после выхода книги, — презентация, опять с телевидением, с фуршетом, на который приглашаются нужные люди, — и все. Книга продана! Более того, вы еще получаете новые предложения. И на все это затраты не такие большие, я уверяю вас. А прибыль можно получить приличную». — «Может быть. Я в этом ничего не смыслю. Но ведь от торговли мебелью прибыль в сто раз больше наверняка?» — «Ну и что? Все равно мне интересно осваивать новые области… Раскрутчики у меня знакомые есть, и очень толковые, с опытом. Они знают, кого как подать, в каком тоне… А вы знаете, какие ничтожества раскручиваются сейчас, Валерий Вениаминович? Вы бы ужаснулись, если б узнали. Буквально из ничего, из пустоты их выдувают, как мыльные пузыри до необъятных размеров…» — «Ну вот пусть их и выдувают. А я не хочу». — «Да почему ж? Мне просто обидно за вас… Нет, давайте говорить на деловой основе. Я вам сейчас объясню… Вот я вижу в вашем лице, в вашей фигуре некую ценность, которая при определенной работе с моей стороны и вложении капитала может мне принести прибыль. И я предлагаю вам сотрудничество, потому что это выгодно и для вас самого… Совсем не значит, что я вас эксплуатирую или как-то там закабаляю. Нет. Мы составим договор, который, надеюсь, вам понравится. А если не понравится, вы потом, после выхода книги, вольны будете меня оставить и работать с кем угодно. Вы увидите, у вас отбоя не будет от предложений…» — «Вы чбудно говорите, Генрих. Но все эти разговоры разлетаются в прах от одного простого вопроса». — «Какого?» — «Что значит „какого“? А если я отдам приз не Илоне, что тогда? Ваше предложение остается в силе? Конечно нет! Так что не нужно меня уверять…» — «Ох, да вы поймите же наконец, Валерий Вениаминович! Если вы присудите приз не Илоне, у меня начнутся такие трудности с моим бизнесом, которые я не могу вам описать… не могу даже приблизительного представления вам дать об этих трудностях. У меня не будет ни времени, ни сил, ни — самое главное — спокойствия духа для того, чтоб заниматься вашей книгой… Мне придется выплывать в бурлящем море! Вот представьте себе: идет корабль, и человек упал за борт во время шторма. Его смыло волной. Может, по-вашему, этот человек что-либо делать, кроме как спасать свою жизнь? Да он вообще ни о чем не думает, только инстинктивно барахтается, выныривает на поверхность, кричит, захлебываясь: „Помогите!“…»