Шрифт:
— Терпеть не могу анекдоты, — совершенно чистосердечно выпалил я. — У меня от них голова начинает болеть. Ужасно.
— Странный ты тип, — каменный бюст дал задний ход. — Наверное, не куришь и вино ни разу не пробовал? И девчонки нет? А на дискотеках-то бывал? Или и на это времени нет? — расправила Валентина могучие плечи.
Я представил себя рядом с ней на дискотеке, и мне чуть дурно не стало. На вопрос о девчонке я никак не прореагировал. Ей что за дело?
— Да, знаешь, как-то все недосуг до любовных приключений, — сказал я. — Сижу дома, никого не трогаю, примуса починяю…
— Какие примуса? — сделала большие глаза Валентина, и я убедился, что Булгакова она не читала.
— Как какие? Обыкновенные. Ты что, ни разу не видела, как починяют примуса?
— Шутишь, — наконец-то дошло до нее, и она издала хмыкающий смешок. — Кстати, такая рок-группа есть — «Примус». Знаешь?
Вот в таком духе наш разговор продолжался еще с полчаса. Я весь истомился, ожидая, когда Валентина отчалит на свою дискотеку. Может, мог бы и не дождаться, да тут заявился домой Собакевич. Услышав его сип, Валентина выскочила от меня с такой несвойственной ей прытью, что я перепугался за единственный стул, который она имела неосторожность зацепить.
В скором времени я на себе испытал крутой нрав Собакевича. В семье, как выяснилось, было два телевизора: цветной стоял в комнате, а черно-белый переносной — «Юность»— на кухне. Ведь интересы у всех разные… И вот в один из дней я решил посмотреть встречу академика Рыбакова со зрителями в Останкино. Попросил у Нины Федоровны разрешения взять к себе «Юность», потому что передача шла поздно. Она не возражала.
В одиннадцатом часу я преспокойно сидел у себя, старался запомнить афоризмы старого умного историка, как в дверь громыхнули кулаком.
Не подозревая ничего дурного, я открыл. Павел Павлович Лапотков в старенькой майке и широких, как море, сатиновых черных трусах сопел, словно рассерженный бык.
Я молчал. Лапотков, постукивая о пол железными пятками, прошел в каморку, взял телевизор, даже не удосужившись выключить его, и, оттиснув меня к стенке, стал бросать слова-булыжники себе под ноги:
— Спрашивать надо вначале. У меня, не у жены. Поздний час — спать мешаешь.
«Семейный царек!»— подумал я, когда за ним закрылась дверь.
Утром, не удержавшись, я спросил у Валентины:
— У вас отец всегда такой сердитый?
— Попало? — скривила она большегубый рот. — Да, пыхтит много, что поделаешь. Мы привыкли. И ты привыкнешь. Точняк.
С той поры я всячески стал избегать хозяина. Но тут произошло еще одно событие, после чего я уже и носа не высовывал из моей каморки.
Рано утром я торопился (уже опаздывал) на консультацию по русскому языку и впопыхах оборвал шнурок. Замены не было, я растерялся, потому что не хотел доставать лакированные «лодочки», предназначенные для экзаменов, но тут пришла простая идея: позаимствовать шнурок у Лапотковых. Задумано — сделано. Дипломатично, согнутым пальчиком постучал в их дверь.
Через пару минут предо мной предстала Валентина с сонным вялым лицом, шелковый поношенный халат еле сходился на груди — она с удивлением воззрилась на меня.
— Не найдешь черный шнурок? Опаздываю на консультацию, — попросил я.
Лапоткова зевнула, даже не потрудившись прикрыть рот, и, не закрывая двери, подошла к видавшему виды внушительных размеров комоду, выдвинула нижний ящик.
Я отвел взгляд в сторону — как-то неприятно и стыдно было разглядывать чужую комнату, обстановку, не предназначенную для чужого глаза. Невольно подумал: зачем они так теснятся, могли бы дочерей в мою каморку переселить… Деньги, очевидно, на что-то копят.
— Такой пойдет?
— Вполне, — я снова задел взглядом сумбур простыней на широкой деревянной кровати, узенький черный, вроде бы кожаный диван с лоснящимися валиками, этажерку с четырьмя отделениями, на которой стояло с десяток книг, светло-коричневый шкаф с треснувшим зеркалом… И протянул руку, невольно сделав шаг вперед.
И тут… Коротко и грубо хохотнув, Валентина дернула меня за руку, и я влетел в комнату. Идиотски хмыкнув, я попытался вырваться, но в ту же секунду Лопаткова попыталась сделать мне «подсечку», теряя равновесие, я уцепился за покатые плечи… и мы оказались на полу.
Совсем близко я увидел ее толстые шершавые, будто сваренные губы, натянутую кожу лба с мелкими красными прыщиками, белесые лохматые ресницы, прикрывшие глаза…
Мне стало противно от какого-то резкого сладковатого запаха, очевидно, крема; Валентина тянула на себя: я ощутил талое мягкое прикосновение ее грудей, широких бедер… и во мне стало возникать что-то страшное, постыдное…
Я вскочил, сжимая шнурок, как утопающий хватает соломинку, но, в отличие от него, я спасся, опрометью вылетев из комнаты, а затем и из дома и, только отбежав на десяток метров, перевел дух.