Шрифт:
«Для итальянца он очень даже приятный молодой человек, этот синьор Августо», - сказала мать за ужином. «Добропорядочный человек, - ответил мой отец. – И в делах разбирается». И в тот момент угадай, что случилось? Слова вырвались, будто сами по себе: «И без кольца на пальце!» - воскликнула я с внезапной живостью. «Да, он овдовел, бедняга», - заметил отец, а я покраснела как рак, мне было ужасно неловко.
Два дня спустя, возвращаясь с урока, я нашла на пороге коробку в серебряной обертке. Мне ничего подобного раньше не присылали. Я и не догадывалась, от кого это могло быть. Под оберткой была записка: «Вы пробовали эти конфеты?» Внизу стояла подпись Августо.
Ночью я никак не могла уснуть, думая о конфетах на столике. «Наверное, он их прислал в знак уважения к моему отцу», - говорила я себе, отправляя в рот один марципан за другим. Три недели спустя он снова приехал в Триест – «по делам», как он сказал во время обеда, однако, он решил не уезжать в тот же день и погостить немного в нашем городе. Уже стоя на пороге, он попросил у моего отца разрешение покатать меня на машине, и тот дал согласие, даже не поговорив со мной. Мы полдня катались по улицам города, он был скуп на слова, расспрашивал о зданиях и памятниках, а когда я говорила, молчал и слушал. Он слушал – это казалось мне настоящим чудом.
Утром, в день отъезда, он прислал мне букет красных роз. Моя мать переполошилась – я претворилась, что мне и дела нет, но успокоиться и прочитать записку смогла только через пару часов. Вскоре он стал наведываться каждую неделю. По субботам он приезжал в Триест и по воскресеньям возвращался домой, в Аквилу. Помнишь, как Маленький Принц приручал лиса? Он каждый день приходил к его норе и ждал, пока тот выйдет. Так постепенно лис научился узнавать его и перестал бояться. И не только – его сердце стало биться сильнее, когда он видел что-то, напоминавшее ему о Маленьком Принце. Так было и со мной: сердцебиение учащалось уже с четверга, процесс приручения начался. Уже меньше, чем через месяц, вся моя жизнь заключалась в ожидании конца недели. За короткое время мы очень сблизились. С ним, наконец, я могла говорить, он ценил мою любознательность и живость ума, я ценила его спокойствие, умение слушать, его верность – он был намного старше меня, и может от того мне казалось, что я могу положиться на него во всем.
Мы поженились первого июля 1940 года, сыграв очень скромную свадьбу. Десять дней спустя Италия вступила в войну. Моя мать решила перебраться в деревушку в горах Венето; мы с мужем уехали в Аквилу.
О том времени ты только лишь читала в книгах или слышала что-то на уроках истории, но пережить его тебе не довелось, и потому, наверное, тебе покажется странным, что я до сих пор не упоминала о тревожных событиях тех лет. Наступили годы фашизма, расистских законов, началась война, а я по-прежнему думала лишь о своих маленьких несчастьях, о крохотулечных движениях своей души. Однако, не подумай, что так жила лишь я одна. За исключением горстки увлеченных политикой граждан, так в нашем городе вели себя все. Например, мой отец считал фашизм балаганщиной; дома он называл дуче не иначе как «продавцом арбузов». Потом, однако, он шел ужинать с правящей братией и беседовал с ними до поздней ночи. И я тоже считала, что посещать итальянские субботы, маршировать и петь, одевшись в траур – это ужасная скука и глупость. И все-таки я принимала это, как неизбежное зло, которое надо терпеть, чтобы меня оставили в покое. Конечно, хвалиться тут нечем, и все же, такое поведение - не редкость: люди готовы многим пожертвовать, лишь бы жить в спокойствии. Так было в те времена – наверное, так оно и до сих пор.
В Аквиле мы поселились в доме, где жила вся семья Августо – в огромной квартире на втором этаже старинного палаццо в центре города. Комнаты были обставлены темной, тяжеловесной мебелью, в них царил зловещий полумрак. Я переступила порог, и у меня сжалось сердце. И здесь мне предстоит жить? С человеком, которого знаю едва ли полгода, в городе, в котором у меня нет ни единого друга? Мой муж, казалось, угадал мои мысли, и первые две недели делал все возможное, чтобы развеять мои страхи. Мы часто отправлялись в горы - иногда на машине, иногда пешком – и проводили там порой весь день. Нас обоих увлекали эти походы. Глядя на горные пики, на деревушки, притулившиеся на склонах, я утешилась, мне даже казалось, что я вернулась на свой родной Север. Мы по-прежнему много говорили. Августо любил природу, особенно насекомых, и во время прогулок он то и дело что-то рассказывал. Большую часть своих познаний в естественных науках я почерпнула именно у него.
По окончании тех двух недель, которые заменили нам медовый месяц, Августо вернулся к работе, а я начала новую жизнь, одна в большом доме. Компанию мне составляла только старая домработница, и на ее плечах были все домашние заботы. Как и все жены состоятельных мужей, я была свободна от дел, у меня была лишь одна обязанность - придумать меню обеда и ужина. Каждый день я выходила из дому и совершала долгие прогулки. Нервно шагая по улицам, я пыталась разобраться в путаных мыслях, в той сумятице, которая творилась в моей душе. Я люблю его? – останавливаясь, спрашивала я у себя. – Или все было ужасной ошибкой? Когда мы сидели за столом, или вечером в гостиной, я спрашивала себя, что чувствую к нему? Нежность, без сомнения – то же, уверена, испытывал и он ко мне. Но это ли любовь? Так бывает у всех? Мне было не с чем сравнивать, и я не могла разобраться.
Месяц спустя до ушей моего мужа стали доходить слухи. «Немка, – доносился шепот, - одна день-деньской шатается по улицам». Меня это потрясло. Я выросла в иных краях, была воспитана иначе, мне и в голову не могло придти, что невинные прогулки могут вызвать осуждение. Августо был недоволен, он понимал, что я не могу взять в толк, в чем дело, однако ради спокойствия горожан и сохранения своего доброго имени он попросил меня не гулять в одиночестве. По истечении шести месяцев такой жизни я ощутила, что силы мои на исходе. Маленький мертвец внутри меня вырос до невероятных размеров, я двигалась как робот, смотрела невидящим взглядом. Когда я говорила, мне казалось, что слышу свои слова словно бы издалека, как будто их произносит кто-то другой.
К тому времени я познакомилась с женами коллег Августо, и по четвергам мы встречались в кафе в центре города. Мы были почти ровесницы, однако, между нами было очень мало общего. Мы говорили на одном языке – вот единственное, что нас объединяло.
Вернувшись в родной город, Августо превратился в другого человека – он стал вести себя так, как и было принято в тех краях. Обед мы проводили почти в полном молчании, когда я пыталась что-нибудь рассказать, он отвечал односложно, «да» или «нет». После ужина по вечерам он часто уходил в клуб, а когда оставался дома, закрывался в своем кабинете и приводил в порядок свою коллекцию жуков. У него была мечта: обнаружить неизвестное науке насекомое; тогда имя его не забудется и дойдет до потомков в ученых книгах. Я тоже мечтала оставить свое имя потомкам, только иначе - родив ребенка. Мне было уже тридцать лет, и я чувствовала, что время уходит, как песок сквозь пальцы. В этом смысле дела были плохи. И в первую ночь, и в последующие не случалось почти ничего. Я начала думать, что Августо нужна была просто подруга, которая составляла бы ему компанию за обедом, с которой, не стыдясь, можно появиться в воскресенье в соборе; живой же человек, который играл эту удобную для него роль, казалось, его мало интересовал. Куда исчез внимательный и заботливый мужчина, который за мной ухаживал? Неужели у любви всегда такой конец? Августо рассказывал, что по весне птицы-самцы поют еще громче, пытаясь привлечь самок, чтобы свить гнездо с ними вместе. И он поступил так же: уверившись, что я никуда не денусь, он забыл о моем существовании: гнездышко теплое, оно согрето, и довольно.