Шрифт:
Глава 11. История реестра.
Пора, наконец, подробнее рассказать про этот таинственный реестр. Его история началась не то в 17, не то в 18 веке, с записей баронессы Лейтвалль. Это был ее личный дневник. Она помогала бедным, часто бедным девушкам-бесприданницам, или подкидышам, или просто попавшим в трудное положение... Причем делала это анонимно и тайно, хотя и нельзя сказать чтобы совершенно бескорыстно. Это было ее развлечением. Люди потом придумывали волшебников, говорили о чудесах, а она посмеивалась и продолжала делать добро. В то время как другие дамы ее положения развлекались на балах, меняли драгоценности и кареты, баронесса Лейтвалль развлекалась на свой лад. Потом этот дневник каким-то образом очутился у известного сказочника Шарля Перро и реально существовавшие люди стали персонажами его сказок. От Перро он попал к его другу, путешественнику Карло Падуани, который, в отличие от сказочника, не стал ничего придумывать, а продолжил «хронику» баронессы, назвав потрепанные листки внушительным словом «Реестр» и вписав в него реально случившиеся истории «со счастливым концом». Желтели и обтрепывались страницы, распухала книга, старел Падуани. После его смерти реестр долго валялся на старой вилле Сан Кименто, чуть не сгорел в пожаре, и несколько поредел, так как некоторые страницы пошли на растопку, а некоторые — на строительство мышиного гнезда. В начале двадцатого века виллу купил адвокат из Фриули, перестроил ее под отель, а все бумаги и часть мебели перевез к себе в Удине, собираясь со временем разобрать их, и если это покажется интересным, издать. Но случилось так, что гостивший у него племянник заинтересовался реестром и выпросил его у дяди. Он читал его всю ночь, а утром появился второй реестр. И вовсе не потому, что в первом просто не было больше свободного места. Нет, причина тому — любопытство, тщеславие и другие незначительные людские пороки. Этот племянник густо зачеркнул слово «исполненных» и сверху подписал «исполнения». Вы не видите никакой разницы? А между тем, она есть. Покуда реестр назывался «исполненных» желаний, человек, вносивший в него записи, не претендовал ни на что, он просто был рассказчиком, летописцем, свидетелем. «Исполнения желаний» подразумевает еще не сбывшееся желание. Стоит внести его в реестр — и запустится механизм, закрутятся шестеренки, застучат молоточки, задвигаются туда-сюда всякие зазубринки и загогулинки, попадая в нужную пазуху и приводя в действие следующий рычажок, колесико, пружинку, и желание начнет продвигаться по желобку, пока не плюхнется, наконец, на блюдечко с золотой каемочкой. А кто запустил маятник? Человек, вписавший жаление в реестр. Таким образом человек, вписывающий желание, приписывает себе неограниченные возможности, становится всемогущим магом. Так решил племянник адвоката. Впрочем, теперь уже трудно сказать наверняка, зачем он так поступил. Возможно даже, что намерения у него были благие, но всем известно, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями... А может, он и не сразу зачеркнул старое название, а сначала не поборол искушения, вписал что-то в реестр, просто из любопытства, а желание-то, пустяковое, вздорное желание, возьми и исполнись! Он попробовал еще раз — и снова все получилось именно так, как он хотел. Вот он и стал вписывать в эту истрепанную тетрадку все, что взбредало ему в голову. Наверное, это как выигрыш в карты. Первый кажется случайностью, и хочется это проверить. Второй уже не может быть простой случайностью, и вот человек попался, запутываясь все сильнее и безвыходнее в сетях собственной слабости, а потом и страсти. Вроде бы все, что он записывал в реестр, осуществлялось в действительности, то есть сбывалось, но при этом вовсе не так, как он воображал. А самое главное - он не испытывал ни малейшего удовольствия от этих сбывшихся желаний, никакой радости. Наконец, ему прискучило исполнять собственные желания. А может, он просто постарел (ведь с возрастом становится приятнее не собственные желания выполнять, а реализовывать мечты других). Впрочем, вряд ли он руководствовался такими побуждениями. Перспектива осуществлять чужие желания окончательно вскружила ему голову. В свой реестр он заносил всех людей, которые лелеяли сокровенное желание, но не имели средств на его осуществление. (Прошу заметить, он хотел помогать не просто нуждавшимся, для этого было бы достаточно установить контакт с красным крестом или любой другой благотворительной организацией, это было слишком обыкновенно, скучно, попахивало бюрократией, социальной защитой и прочими скучными вещами. Поэтому помогал он не просто нуждавшимся, а людям с мечтой. «Бездомным пусть помогает государство» - говорил он. И это было последней ошибкой, после которой пути назад уже не было. Не было не по каким-то мистическим причинам, просто он сам зашел слишком далеко. Ведь так бывает во всем — вначале делаешь что-то, любое дело, от вождения машины до варки каши, неумело, медленно, потому что нет сноровки, но потом втягиваешься, учишься, и становишься настоящим виртуозом! Так же и с плохими привычками, и с хорошими: взошедшие ростки тщеславия, высокомерия, сознания собственной избранности опутали его. У него появилась какая-то алчность и нехороший азарт и он вообразил, что это - волшебный реестр, а владелец реестра — всемогущий волшебник. Стал заносчивым, возгордился, решил даже что имеет право вмешиваться в судьбу людей. И все это было лишь естественным результатом его поведения, его поступков. Закончил он тем, что сочинил «Трактат об исполнении желаний». «Трактат» издал, выдав за свое произведение, какой-то не то немецкий, не то голландский философ. Исписанную каракулями тетрадку он просто выкинул. А сам племянник адвоката умер в сумасшедшем доме.
Глава 12. На следующий день после бессонной ночи.
После бессонной ночи мне хотелось поспать подольше, но меня разбудили. Не дети. И не рабочие. Родители! Они проверили свои обратные билеты и выяснилось, что поезд у них сегодня вечером, а не завтра, как они думали!! Я в такой спешке укладывала чемоданы, созванивалась с агентством, мыла квартиру, что времени на то, чтобы забежать к Элизе, не осталось. Телефонами мы не обменялись и нашелся ли реестр — так и осталось для меня загадкой. Придумывать развязку самой мне было некогда, поэтому двенадцатая глава уместилась в четыре строчки.
Часть вторая
Глава первая. Господин Майер
21 июля мы прилетели в Айнтховен. Мое давнишнее, хотя и не слишком настойчивое желание поехать на цветочную выставку в Голландию, исполнилось. К посещению достопримечательностей я не подготовилась, но муж снабдил картами и распечатками из интернета. В аэропорту нас встречал агент мужа в Голландии, Бруно. И тут выяснилось, что в Айтнховен какая-то конференция, свободных мест нигде нет, и жить мы будем в БД. Если бы я заранее настроилась на достопримечательности Айнтховен, то наверное, эта новость меня бы огорчила. Я еще раз убедилась в правоте старого высказывания «не горячиться». Оно применимо ко всему на свете. Не надо бросаться выполнять задание — его могут отменить, не надо сломя голову спешить, все как-нибудь утроится. В подавляющем большинстве ситуаций эта мудрость срабатывает. Бруно нашел нам недорогой пансион недалеко от всего: от центра, от вокзала, от магазинов. Снаружи он был ничем не примечателен, такой типично голландский дом из темно-красного кирпича, а вот наша квартира оказалась настолько необычной, что я долго не могла сообразить, как она устроена и понять ее реальные размеры, так как зеркальные стены обманчиво раздвигали пространство, а подвешенная к потолку резного дерева с инкрустацией ширма в нужный момент разрезала его надвое. Хозяин пансиона оказался высоким человеком с седыми волосами, аккуратной острой бородкой и прищуренными глазами. У него был небольшой тик — нервничая или увлекшись, он вдруг начинал часто-часто кивать головой, будто чихал, потом приглаживал правой рукой, оттопырив в сторону большой палец, свои пышные белые волосы. В молодости он много путешествовал, подолгу жил в Южной Америке, потом вернулся в Голландию, в Д-Б, где и основал клуб для испаноговорящих голландцев. Раз в год устраивал вечеринки (официально - заседания) клуба прямо у себя дома, на набережной Бьютенхафен, благо размеры дома позволяли принять до 100 человек. Одним из условий вступления в клуб была рекомендация от испаноговорящего выходца из Латинской Америки, да и на вечеринку иначе и попасть было нельзя — исключительно в сопровождении выходца из Латинской Америки. «Иначе мы будем не клубом, а сборищем ненормальных голландцев, говорящих между собой на чужом языке». Звали его господин Майер.
Майер любил старые и красивые вещи, для него это были синонимы, новая красивая вещь, напротив, была оксимороном. В его доме практически не было предметов современного ширпотреба, даже электрические розетки, выключатели и замочные скважины были какие-то необычные. В том смысле, что таких розеток больше нигде нельзя было увидеть. Не знаю, были ли они старинными, изготовленными на заказ, или он приобрел их, как и большинство из обстановки, на какой-нибудь барахолке. Сам он говорил, что старые вещи замедляют ход времени и помогают вернуть прошлое, раз уж вернуться туда невозможно. Собственно, и вернуть прошлое невозможно, но он довольствовался атмосферой и своими от нее ощущениями. Еще он говорил, что с удовольствием отказался бы от многих современных удобств. Друзья подшучивали над ним и советовали поселиться за городом, ужинать при свечах, воду брать из колодца, стирать в канале, а вместо автомобиля 56 года завести себе еще более старинное транспортное средство — лошадь. Он и сам об этом подумывал, но по вечерам у него были концерты в городе, почти каждый день, так что переехав за город он бы загрязнял атмосферу гораздо больше, чем живя в городе и пользуясь велосипедом. Он писал картины и давал частные уроки живописи, играл на саксофоне и фортепьяно. Подробности о своем прошлом он не скрывал, но рассказывать о них не любил. Знавшие его близко говорили, что он вовсе не голландец, а итальянец из Ливорно, будто бы отбыв три месяца тогда еще обязательной военной повинности, а служил он на каком-то захолустном военном аэродроме, был отпущен в двухдневный отпуск в Голландию, на свадьбу брата, влюбился, и в Италию больше не возвращался. Другие утверждали, что прежде чем осесть в Голландии, Майер изрядно поскитался по свету, и эта его страсть к испанскому языку и Латинской Америке — не спроста. Да и вообще, утверждали третьи, никакой он не Майер. Он просто любит менять имена, считая что это делает его многоликим. Он не просто подстраивает свое имя под произношение каждой новой страны, нет, он меняет его совершенно, чтобы начать все заново - переродиться! Впрочем, неизвестно, правда ли это, так как рассказывал об этом не он сам. Был он богат, но насколько — неизвестно. Хотя к деньгам всегда относился пренебрежительно и стремился не зависеть от них. «Если уж хочешь быть независимым, то надо не зависеть от денег». Живя в Латинской Америке, умудрялся за год потратить всего несколько ж долларов: жил у друзей, ходил пешком или ездил на велосипеде, оставленном вернувшимся в Европу знакомым, природа здесь столь щедра и изобильна, что не нужно особой изобретательности, чтобы жить и ни от кого не зависеть. И при этом он стал богатым: когда деньги тебе не нужны, они буквально преследуют тебя. Все его многочисленные занятия и увлечения (в том числе и женщинами, у него было пятеро взрослых детей от трех жен разных национальностей. Ни с одной он так и не смог ужиться) поглощали большую часть свободного времени, но не давали ощущения значимости. Всю жизнь он старался избегать скучных и ординарных вещей. И его жизнь никак нельзя было назвать ординарной. Даже сейчас, когда он осел в Голландии, где мусорные баки открываются только с помощью индивидуальной пластиковой карточки и то, сколько мусора ты произведешь за месяц, квартал, год подсчитано кем-то заранее, где «альтернативы нет» означает что ее действительно нет, он умудрялся жить неординарной жизнью. Свой дом, вполне голландский снаружи, он обставил в кубинском стиле: в огромных фонарях резного дерева сидели птицы и экзотические лианы оплетали столбцы балдахина, в фальшивых окнах со ставнями качались от ветра пальмы, на чердаке был гамак и шезлонги. Его окружали шумные латиноамериканцы, он играл в непрофессиональной группе на саксофоне; писал странные картины, где главным был цвет. Поэтому краски изготовлял сам, не доверяя промышленным краскам. Кроме того, так поступать толкало его все то же гипертрофированное чувство свободы и независимости. Он растирал вулканический песок, землю, обожженный уголь, серый и белый известняк, кирпичи, смешивал их с маслом, яйцами, воском. Помимо другой колористики и другой консистенции красок, помимо удовольствия от самого процесса получения цвета, перетирания пигментов, работая с красками, он погружался в прошлое, или приближался к прошлому, когда художники знали источник используемых пигментов, когда краски не покупались в большом магазине на окраине города, а доставлялись из Богемии и Тосканы, Индии и Афганистана. Все делал по старинной книге Челлити, купленной у букиниста. По городу он ездил на американском 56 года выпуска салатовом бьюике с фокстерьером на переднем сиденье, причем, будучи человеком слегка рассеянным, нередко сворачивал через двойную сплошную, так как, направляясь к подруге, забывал забрать в кондитерской свежие булочки, а делать крюк не хотелось. Все это — живопись, увлечение музыкой, латиноамериканской культурой — лишь занимало его, не больше, оставаясь внешней стороной жизни. Плодом этих многочисленных и разнообразных занятий было лишь спокойное удовлетворение, а он искал буйного восторга. Может, и все его попытки вернуть прошлое, были поисками тех свежих ощущений, которые бывают у человека в юности. Ведь в юности все мы парим над Землей, все видится с высоты птичьего полета, так что ничего не стоит заглянуть за горизонт, и все кажется возможным. Взрослея, мы «приземляемся» и уже не летаем, а бегаем, не замечая деталей и не заглядывая за горизонты - не споткнуться бы и не вляпаться! Майер никак не ожидал, что такое случится и с ним. Что он утратит способность парить и мечтать... Ведь крылья для полета тебе дает именно мечта, «приземленность» возникает не только от отсутствия времени, но и от того, что с возрастом становишься трезвее и перестаешь мечтать о многом, заклеймив его «несбыточным» или «абсурдным», что-то сбывается, и это тоже вычеркиваешь из списка — глядишь, и мечтать просто не о чем! Хотя дело не только в объекте мечтаний, а в том, что дети не умеют заглядывать вперед, делать прогнозы, поэтому мечтают вольно и легко, а все предостережения исходят от родителей. Майер стал было подумывать, что к нему все это пришло позже, и он повзрослел только к старости, как вдруг...
Глава вторая. Пансион Казакуба.
Не ради заработка, а ради развлечения и общения с новыми людьми пару лет назад он открыл в своем доме пансион Казакуба: сам готовил и подавал завтрак в экстравагантной гостиной, на огромном столе на 25 персон, под тремя люстрами с абажурами настолько не сочетающимися ни по стилю, ни по форме, что если описать это словами: мурановское стекло, бумажный китайский фонарик и кованный уличный фонарь, такой интерьер покажется сущей нелепостью и безвкусицей. На деле же они друг друга каким-то волшебным образом уравновешивали, дополняли и украшали. На стенах — картины в абстрактной манере, у окна, выходящего на улицу - арфа, у другого окна, во дворик — рояль, два саксофона на полу, а на грубоватом дубовом столе — хрупкий старинный сервиз королевского делфтского фарфора. Все эти нелепые, вызывающие диссонансы не только не были ни аляповатыми ни безвкусными, - никому из постояльцев они вовсе не казались диссонансами. Это был стиль этого дома, без соседства этих взаимоисключающих деталей дом потерял бы свою привлекательность, превратившись в стандартную трехзвездочную гостиницу. Свечи, звуки музыки и постоянный атрибут голландского пейзажа — дождь за большими окнами с цветными витражами в нижней четверти («для детей, чтобы дождь и снег не казались им серыми») - не знаю, удалось ли мне воссоздать атмосферу этого дома, сделать ее осязаемой. Дождь шел и в тот день, и гости не спешили с осмотром достопримечательностей. Им не хотелось выходить под дождь, не хотелось покидать эту необычную гостиную, словно именно этот дом и его хозяин, устроившийся за маленьким красным роялем с чашкой капуччино, и были целью их приезда, а вовсе не музеи, каналы и бастионы. Кто-то из гостей завел разговор об исполнении желаний. В таком духе, что много лет мечтал побывать в Голландии, и вот вместо того, чтобы спешить на каналы и бастионы, на площадь и в собор, или, в крайнем случае, делая уступку погоде, в музей Босха, он сидит здесь, в уютном доме и уверен, что узнает здесь гораздо больше, чем если бы сейчас побежал под дождь. Над ним стали подшучивать: «Мастер оправдывать собственную лень», но тему поддержали.
Гость, сидевший ближе всех к Майеру, рассказал, как в течение многих лет каждое воскресенье любовался садом по дороге в церковь на мессу, и в любое время года сад был одинаково заманчив и привлекателен. «Впрочем, с дороги была видна только часть сада: глициния, кактусы, камелии, розы, остальное я додумывал. Было неловко просить посмотреть сад — с хозяевами я знаком не был, но не раз и не два возвращаясь с мессы, я мечтал как куплю этот сад с домом. Не дом с садом, а именно сад с домом. И вот однажды на воротах я увидел «продается». Тут уж я не постеснялся войти и спросить — был повод. Так я впервые попал в сад и тут же .. нет, не разочаровался, хотя сад оказался меньше, чем я думал, но богаче, так как каждый не метр, чуть ли не сантиметр сада был продуманно и с любовью и знанием засажен или украшен растениями, камнями, окаменелостями. Пока хозяйка что-то говорила об уединенности (действительно, с дороги был виден только небольшой кусочек сада), о защищенности от холодов — сад опоясывала стена выше человеческого роста, и я всегда думал, проходя вдоль нее со стороны улицы, что это останки какой-нибудь древней крепости, я с любопытством осматривал сад: эхивера, каланхоэ, каппери. «Сад, разумеется, продается с растениями» - сказала она, заметив мой интерес, и я уловил в ее произношении знакомые нотки. Так говорила мама моей первой девушки, синьора Антония. Я сразу проникся симпатией к хозяйке сада «Я заберу только дерево, отпугивающее комаров, я дорого за него заплатила». «Это которое?» «Вон то, видите, с большими листьями?» «А оно вечнозеленое?» «Нет, оно сбрасывает листья, я люблю только такие деревья, в моем саду нет вечнозеленых, а то бы в доме было слишком темно зимой.» «А почему Вы его продаете?» «Мы переехали сюда давно, я сама с больших озер ("Точно, значит я не ошибся. Сейчас выясниться, что она знает Элизу!» Я с трудом поборол искушение и ничего не спросил) муж мой из Лукки, но теперь дочери вышли замуж, разъехались, мы пока справляемся. Это моя младшая дочь, она в Чертальдо живет, знаете?" Я утвердительно хмыкнул. "Повесила объявление, хочет, чтобы мы к ней поближе перебирались. Хотите, я покажу Вам дом?" Я кивнул. Дом оказался слишком тесным и неудобным, со множеством лестниц, сумрачной кухней и окнами спальни, выходящими на дорогу. Из вежливости я спросил цену. И, представьте, мой собственный дом оценили недавно именно на эту сумму. Но я больше не собирался его покупать, сад с таким домом был мне не нужен, а я столько лет о нем мечтал!"
А потом кто-то из сидевших за столом детей, устав от взрослых разговоров, но уловив их суть, сказал, что хочет побывать в сказке, 1001 ночь или что-то в этом роде, достаточно экзотичное и совсем не голландское. Дети были из Белоруссии, о парке эльфов понятия не имели. Майер погрузил их в свой замечательный салатовый бьюик — что уже вызвало бурю восторгов, примерно также и сам хозяин относился к вещам из другого времени, и отвез в Эфтелинг. Вот после этого все и началось. То есть, задумывался-то он об этом давно, и в Латинской Америке, и в Индонезии, а потом и в Голландии, всегда старался помогать друзьям, соседям, знакомым. Да и просто случайным прохожим, было и такое. Он делал это по какому-то порыву души, не задумываясь ни о благодарности, ни о вознаграждении на том или этом свете. Да, его всегда горячо благодарили, называли волшебником, а то и спасителем, но он не обращал на это внимания, как будто он был напрочь лишен тщеславия. Только в этот раз что-то было не так. Эти дети были ему не просто благодарны, они были так восторженно-счастливы, что у него впервые возникла, что называется «задняя» мысль. Он подумал, что самое лучшее занятие на свете — исполнять чьи-то желания. А может, он даже чуть-чуть, самую малость, вдруг позавидовал этим детям, еще способным на такой неподдельный, сумасшедший восторг, в то время как сам он был способен — увы!
– лишь на спокойное удовлетворение. Знавшие его люди сказали бы непременно, что Майер не тот человек, чтобы завидовать, да и кому — детям! Я не знаю его настолько хорошо, потому и строю предположения.
Уже на следующий вечер он выволок из кладовки чемоданы, ящики, баулы со старыми документами, счетами, письмами, журналами, записями и проковырялся в них почти два месяца, прежде чем наткнулся на то, что искал. Причем, как часто бывает, нашлось ЭТО вовсе не там и не во время поисков. Нашлось случайно, в гараже, в коробке из-под кофеварочной машинки. На рукаве остался толстый слой пыли, из-под пыли выплыло «Реестр