Шрифт:
Такие, как я, вместе с Советским государством всю его историю прожили. До самого сегодняшнего дня. А какими мы чувствами сегодня живем? Сам подумай: какая душевная жизнь была у матроса царского флота и какая она есть у гражданина Советского Союза сейчас.
Тут Александр Николаевич примолк, потому что к нему подошла Лидочка.
— Вот и мы, — сказала она.
— А где же это вы пропадали? — спросил Александр Николаевич.
— Вас искали.
— А Саша где?
— Тоже пришел. Он на кухне с тетей Настей.
— Иди-ка и ты, внучка, помогай по хозяйству. Скажи бабушке, мы есть хотим. — Александр Николаевич подтолкнул Лиду и, плотно прикрыв дверь на балкон, вернулся к Дмитрию. — Это я все про твои дела, Митя, говорю. Считай, вслух думаю. Вот вижу я флот перед собой. Совсем новый. Ни одной коробки, которая еще при моей службе плавала, не осталось. Будто новое поколение кораблей сменило старое, как в человечестве. А ведь новые корабли-то и строило новое поколение людей. И так каждое поколение людей создает свое новое на смену старому. Так-то и на заводах новые станки появляются тоже, и на полях машины обновляются. А для чего это делается? Для Новой жизни. Чтобы душа общей жизни еще прекрасней стала. Вот это уж вечное. Я, к примеру, помру раньше тебя, а сегодня мы с тобой вместе переживаем такое, о чем я давным-давно мечтал, а ты не мечтал, ты почти готовое взял, тебе только отстаивать пришлось. Есть у нас и общая мечта — коммунизм, значит. Я знаю, что он будет, а не увижу, и ты не увидишь его в полном виде, а уж дети твои, мои внуки, увидят обязательно. Вот и выходит — общая жизнь, она все по-новому и по-новому и к лучшему складывается, и надо в своих личных делах к новому все время примериваться; тогда и пойдет у тебя все правильно. Смотрю я на твою квартиру. Какая красота. — Александр Николаевич приоткрыл дверь и заставил Дмитрия заглянуть в столовую, где Саша и Лида ставили на стол парадную посуду к обеду. — Мы стремимся, чтобы такая красота в быту была всем доступна. Да вот ведь вопрос: какой человек в этой обстановке живет? Может быть, что из-за лакированного буфета он изменений в общей жизни не увидит? Со старого для себя примеры будет брать. До беды доживется он так-то.
— Папа, ты о Зинаиде говоришь? — спросил Дмитрий.
— Именно о ней. Проспать многое может человек. Да только он и проснуться может и вдруг увидеть новую красоту, потянется к ней, и, если уж ему трудно станет дотащиться, — страдать он будет, да еще как.
— Папа, ты хочешь сказать, что Зина уже другая, она понимает новую жизнь, она придет к ней?
— Могу это предполагать.
— Значит, я будто из новой жизни ей телеграмму дал сегодня?
— Ты телеграмму, а мы, значит, письмо послали, чтобы ехала сюда.
— Ну хорошо, она приедет, а дальше как… Чувство не воскресишь?
— Это в смысле любви? Если вы каждый свою вину перед другим сердцем осознали, значит, и чувство есть, не угасло. Теперь-то уж я тебе все сказал. Можно и пообедать.
На следующий день Зинаида Федоровна прислала телеграмму, в которой сообщала, что ждет подробного письма.
Александр Николаевич, пробыв на крейсере у Дмитрия, заторопился домой, да приболел и прожил в Славянском Порту еще пять дней.
После его отъезда Варвара Константиновна оставалась править домом Дмитрия.
XIX
Все три дня сборов Вика была в злорадно-упрямом настроении. Словно она уезжала в совхоз к Артему кому-то назло и кому-то мстила этим. Она даже телеграмму не дала Артему и запретила сделать это кому-либо. Анатолий слыхивал, что беременные женщины делаются капризными и своенравно-неразумными. Наверно, этим объясняла затею Вики и Марина, если не попыталась ее отговаривать. Она даже помогла Анатолию загодя перевести на вокзал и сдать в камеру хранения чемоданы и узлы.
В вагон Вика и Анатолий погрузились с помощью нанятого носильщика. Ехали в тесноте и духоте. Много горожан уже направлялось в Заволжье на уборку урожая. Вика провела всю ночь на чемодане в тамбуре, в вагоне находиться она просто никак не могла. Анатолий тоже не уснул. Выйти в тамбур к Вике Тольян не мог: надо было караулить вещи. Ночь была трудной для парня, и мирился он с новым своим приключением, лишь сознавая, что он единственный мужчина в семье, который мог сопровождать ее в этой поездке. Но, когда после выгрузки на маленькой степной станции он по очереди «перекантовал» чемоданы и узлы на выгон перед станционным зданием и когда оказалось, что все автомашины, собравшиеся к поезду, укатили, забрав сколько могли пассажиров, Тольян назвал про себя Вику капризной эгоисткой. Подай она телеграмму — и для Артема ничего не стоило бы встретить их.
Оставшиеся после разъезда автомашин люди разошлись искать оказии к хлебоприемному пункту, к железнодорожному переезду и еще куда-то. Оставив багаж и вверившуюся его заботам Вику, Анатолий побрел к деревянным зерноскладам по пыльному выгону, бедно поросшему проволочно жесткой полынью.
Из колхозов и совхозов возили рожь и ячмень. У лаборатории и весов пункта не таяла небольшая очередь груженных зерном автомашин, но все они были не попутные.
Анатолию оставалось терпеливо ждать. Сначала ему было любопытно наблюдать, как работают девчата-лаборантки, одетые в белые халаты. Они встречали грузовики, вооружившись похожими на копья инструментами. Едва машина останавливалась у помоста, как девчата прыгали в нее и брали своими «копьями» пробы зерна, а потом определяли его качество непонятными Анатолию приборами. Лаборатория стояла на помосте, на двери ее была надпись: «Посторонним вход строго воспрещен», и узнать, что же это за приборы, Тольяну не удалось. После лаборатории машины проезжали на весы и с них укатывали за ворота складского двора.
Солнце уже обливало зноем весь хлебоприемный пункт с его деревянными строениями. Пыль, поднятая грузовиками, не оседала на землю, и не задувал и малейший ветерок. Анатолий лег на голую землю в тени от крыши над весами. Старик-весовщик, которому он рассказал о томящейся на станции беременной Вике, обещал посодействовать, в случае если придет машина из совхоза. Фыркая, чтобы отогнать липших к его губам и глазам мух, изнывая от зноя всем телом, Тольян уже совсем не мог простить Вике ее упрямства, из-за которого их не встречал Артем.