Шрифт:
— Теперь мы будем дружить семьями? — спросила Хилари, просматривая объявления о поиске работы в «Уиттингборн стандарт». Ей была нужна помощница, чтобы присматривать за Джорджем.
— Наверное. Почему бы и нет?
— А как же Фергус?
— С этим именем он мне больше нравится. А если серьезно, то надо просто понять, что он утонченнее нас, вот и все.
— Он очень мил с Джорджем. Если мужчина интересуется детьми, это всегда хорошо. «Дочь фермера со средним образованием ищет работу в городской семье». Как тебе?
— Как-то странно звучит «ищет работу в городской семье». И потом, она не написала, любит ли детей.
— Как думаешь, у Джины с Фергусом будет ребенок?
— О да! — ответил Лоренс. — Обязательно. Джина всегда хотела ребенка. Мы об этом часто разговаривали.
Софи родилась через несколько месяцев после Адама, второго сына Лоренса и Хилари. Обе матери лежали в новом крыле Уиттингборнской больницы, неподалеку от кирпичного пристроя, в котором родилась сама Джина и где Ви пролежала целых пять дней. Кроме священника, строго поглядывающего на ее руку без обручального кольца, никто к Ви не приходил.
Появление Софи очень сблизило две семьи. У них теперь было столько общего: вечеринки по случаю дней рождения, детские болезни и услуги пухлой медлительной девушки, которая никогда не возражала против хозяйских поручений, потому что все равно ничего не делала.
Между Хилари и Джиной начала крепнуть дружба. Они состояли в одном профсоюзе — молодых мамочек, и ежедневно позволяли себе удовольствие, о котором мечтали с самого утра: пожаловаться друг другу на жизнь, лучше лично, но можно и по телефону. Для жалобных сеансов существовало несколько неписаных правил: например, нельзя очень уж плохо говорить о муже или детях; о любых семейных неурядицах полагалось рассказывать как можно смешнее. Позже, вспоминая эти беседы, Джина поймет, что нипочем бы не пережила младенчество и детство Софи (Фергус недвусмысленно потребовал, чтобы его оградили от этих ужасов), если бы всякий раз, убирая последствия очередной катастрофы, не репетировала сбои рассказы для Хилари.
Сестра Хилари, Ванесса, психолог и специалист по спортивным травмам, считала их дружбу нездоровой.
— Да она почти живет у тебя…
— Ну и что? Очень удобно.
— У нее совсем нет работы?
— Ну, она дает частные уроки фортепиано и английского, но не каждый день.
— У них, видимо, куча денег. Ведут себя как богачи… Слушай, тебе не кажется, что это пятно давно пора закрасить?
Хилари посмотрела наверх. На потолке их домашней кухни, в которую они превратили мансарду «Би-Хауса», красовалось удлиненное пятно. Однажды Лоренс заметил, что оно имеет форму Италии, только без Сицилии.
— Пока не получится, — ответила Хилари. — На очереди бар. Это самая людная комната гостиницы, а краска там уже вся облупилась.
Карта Италии пробыла на потолке почти четыре года, и закрасили ее лишь после рождения Гаса. Ремонтировать отель пытались в зимние месяцы, после Рождества, когда спрос на номера практически сходил на нет. Кто-нибудь один оставался дежурить в баре, другой брался за побелку и весь в ней вымазывался. На двадцатую годовщину свадьбы Хилари с Лоренсом наконец-то купили приличный диван, и вся семья церемонно сидела на нем в ряд, словно доказывая некой незримой силе, что они все-таки добились успеха, пусть и весьма шаткого.
Это просто невыносимо, думала теперь Хилари, — вспоминать о прошлом с ностальгией. Их молодость была тяжелой, шумной, грязной… на первый взгляд. Как роды — помнишь, что было больно, но не саму боль. Последнее время Хилари все чаще вспоминала не трудности и печали, а радость, дух приключений и надежду на то, что в один прекрасный день они причалят к берегу, усталые и довольные, словно моряки после долгого штормового плавания. Беда в том, думала Хилари, уставившись на ненавистные бухгалтерские книги, которыми занималась раз в неделю, что они уже прибыли в это будущее, и оно оказалось вовсе не таким радужным. Не золотой берег земли обетованной, а скорее продолжение странствий. Да, гостиница приносила неплохую прибыль — в основном благодаря кулинарным чудесам Лоренса, но Хилари больше не помнила (хоть и не признавалась в этом, чтобы не обидеть мужа), зачем они все это затеяли.
Она очень устала. Номера ни дня не пустовали, все столики в ресторане заранее резервировались, включая и свадебный зал, который они открыли два года назад («Мы с тобой ненормальные», — признал Лоренс вчера вечером). На столе в крошечном кабинете лежали не только счета и квитанции за неделю, но и стопка заказов, крайне неприятное письмо о невозмещаемом банковском взносе и семьдесят страниц новых государственных требований к гостиницам и пансионатам в городах и поселениях городского типа. Еще была коробка, которую Хилари мысленно назвала «То, чем я не в силах заняться сегодня». В ней лежали: отчет об успеваемости Гаса (безрадостный) и несколько информационных проспектов из колледжей и университетов, которыми ей предстояло как-то увлечь Адама.
Хилари зевнула. На вечеринке она не пила спиртного, только апельсиновый сок. Какой же у него противный, металлический вкус, когда ничего другого пить нельзя!.. И все же от табачного дыма и паров алкоголя, витавших в воздухе, ее клонило ко сну. Вечеринка была плохая, полная той преувеличенной и натянутой радости, какую люди в годах обычно изображают, чтобы не выглядеть на свой возраст; бедная третья жена с размазанной синей тушью и страдальческим взглядом внимала пьяной речи мужниного друга, который предлагал всем выпить «за Джонни и Мэгс». Вообще-то третью жену звали Марша. Мэгс была первой женой Джонни — ослепительной брюнеткой шести футов ростом, бросившей мужа ради молодого режиссера, но так и не ушедшей из его жизни. В алом платье и черных длинных перчатках она притягивала к себе внимание всех гостей. От такого не только тушь размажется!