Шрифт:
— Какие именно показания? — спросила мама.
— Насчет вашего сына, мадам.
— Все предельно просто: я не получала никаких известий о сыне после его отъезда в Алжир и не желаю ничего о нем знать.
Старший офицер оказался в затруднительном положении. Он посоветовался с одним из напарников, и тот кивнул.
— Если вы согласны, я могу записать ваши показания немедленно.
Они устроились в кухне, освободив немного места на столе. Папа спросил, не хотят ли они что-нибудь выпить, и жандармы согласились на кофе, но от еды отказались. Папа рассказал нам, что один из жандармов, блондин, записал их показания от руки, но сам никаких сведений не сообщил, заявив, что жандармерии ничего не известно.
— Ход делу дал следователь в Алжире. Свяжитесь с ним. У вашего сына серьезные проблемы. Обычно выдается распоряжение о розыске, а на него выписали ордер на арест. Если знаете, где он, или можете как-то связаться, убедите его сдаться властям. Его все равно поймают. Рано или поздно всех ловят.
Они ушли так стремительно, что ошеломленный дедушка рухнул в кресло, не понимая, что это было — ужасная реальность или дурной сон. Луиза села рядом и принялась поглаживать ему руку. Морис повторял как заведенный: «Не могу поверить!» Мария более чем некстати поинтересовалась, можно ли подавать мясной пирог, и мама немедленно ее спровадила. Все были ужасно подавлены, даже мы — дети, хоть и не знали, что такое военный трибунал, ордер на арест и обыск. Нашу тревогу усиливал страх и растерянность взрослых. Мы инстинктивно чувствовали, что семье грозит катастрофа, что опасность связана с войной и с тем, что от нас скрывают. Нет ничего хуже четырех жандармов, решивших нанести вам визит во время рождественского ужина. Я вспоминал наше с Франком прощание в венсенском бистро и не мог понять, почему он дезертировал. Как рассказать об этом Сесиль? Морис сел за стол:
— Дети, собирайтесь, мы не должны опоздать к мессе.
Мама подошла к папе и сказала:
— А ведь я тебе говорила… И оказалась права.
— О чем ты?
— Это твоя вина!
— Ничего подобного! Я ни в чем не виноват! И ты не виновата! И Франк не виноват! Во всем виновата война.
— Проклятые коммунисты задурили ему голову своими гнилыми идеями. Если бы ты вмешался, ничего бы не случилось!
— Ты бредишь! Я запрещаю тебе так говорить!
— Ты не можешь ничего мне запретить, все это — твоя вина!
Мы ждали возражений, крика, взрыва, но папа просто смотрел на маму непонимающим взглядом, потом его глаза увлажнились, он понурил голову, открыл шкаф, взял пальто и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
— Ты перегибаешь палку, Элен, — недовольно произнес дедушка. — Поль тут ни при чем. Догони его.
— Ни за что!
— Выбирай выражения. Ты слегка на взводе. Вам бы следовало поехать отдохнуть.
— Папа, это…
— Довольно! Возьми себя в руки. Думаю, все сыты? Собираемся и выходим! Праздник закончился.
— Мишель, чего ты ждешь?
— Мне не по себе, мама.
— Устрицы! Его желудок их не переносит.
— Он выпил слишком много белого вина, — заметила Луиза.
— Белое вино в его возрасте? Немыслимо.
— Ты поил его вином, Морис?
— Он уже взрослый. Ну, выпил один бокал.
— Два, — уточнил я.
— Это чистое безобразие! — возмутилась Луиза. — О чем ты думал, Морис?
— Иди ложись, — велела мама. — Я дам тебе соды.
Я улегся на диванчике. Ко мне подошла Жюльетта. Я думал, сестра хочет меня утешить, но она наклонилась и прошептала с радостной улыбкой:
— Ты умрешь от отравления.
Они ушли — с похоронным видом и тяжелым сердцем, а я еще минут десять лежал, изображая недомогание, хотя притворяться больше не требовалось. Времени у меня было довольно, целых полтора часа. Я оделся, осторожно открыл дверь и прислушался: в доме царила тишина. Я спустился по лестнице, не зажигая света, чтобы не привлекать внимания консьержей, и оказался на морозной улице. Ветер закручивал в воздухе снег, редкие прохожие поднимали воротники и прибавляли шаг.
Я искал его повсюду. Дошел по пустынной улице Гей-Люссака до Люксембургского сада. Все рестораны и кафе были заперты. На улице Суффло и площади Пантеона гулял ледяной ветер. Папу я обнаружил в овернском кафе на улице Фоссе-Сен-Жак, единственном заведении, работавшем в рождественскую ночь. Это было бистро нечестивцев, здесь играли в таро и весело напивались. Папа наблюдал за игрой. Я сел рядом, он удивился, обнял меня и спросил:
— Выпьешь пива?
— Нет, спасибо.
— Тогда кока-колы.
Он махнул рукой патрону:
— Дай нам две колы, Жанно.
— Лучше белого вина с лимонадом.
Папу позвали сыграть, но он отказался:
— Спасибо, ребята, мы лучше посмотрим.
Допив, он наклонился ко мне и спросил:
— Ну что, дома все чисто?
Я кивнул. Папа встал, положил деньги на столик, и мы вышли.
На улице он прикрыл меня полой своего пальто, чтобы я не замерз.
— Может, сходим в церковь, папа, поставим свечку за Франка?
— Знаешь, Мишель, если Бог и вправду всемогущ и все видит, нет нужды о чем-то Его просить, но, если тебе так хочется, я согласен.