Шрифт:
— Раньше их бросали в воду как приманку для ловли рыб.
Я пропустил его слова мимо ушей и решился, наконец, сказать то, что вертелось на языке.
— Тебе не хочется фотографировать, когда видишь такое? Может, тебе опять начать? Попробуй, а?
Брат не отвечал и не смотрел на меня.
Он бросил фотографировать, потому что разуверился в своем деле. А, может быть, правильнее будет сказать, что он был наказан за стремление говорить правду, и теперь чувствовал себя преданным, будто получил нож в спину от собственного создания.
Занятие фотографией не было для него ни хобби, ни искусством. Он воспринимал это как объективную истину, как доказательство подлинности настоящей эпохи. Фотография — самый честный взгляд на происходящие события. Что попадает в поле зрения одного человека, не видится другим, то, о чем расскажет один, совершенно по-другому будет воспринято остальными — субъективность нельзя сбрасывать со счетов. Никто не может быть абсолютно беспристрастным. Любой рассказ отражает взгляд и жизненную позицию рассказчика. Фотограф выражает свои мысли, выбирая ракурс и точку съемки. И тут огромную роль играют те моральные принципы, которые формируют его взгляд и восприятие. Честность и порядочность должны определять ракурс и точку съемки. Для моего брата это было законом, поэтому он упорно не хотел рассматривать фотографию, как искусство. Сколько я знал брата, он не претендовал на то, чтобы называться художником.
Никогда не забуду. Брат всегда был на улице в ту удушливую пору, когда каждый день воздух Сеула заполнялся молочно-белым слезоточивым газом, и на улицах города стояли демонстрации. Он прилежно щелкал затвором фотоаппарата, шмыгая носом и утирая слезящиеся глаза. Вооруженные отряды полиции, теснящие забастовщиков с помощью дубинок и ядовитого газа, демонстранты, бросающие бутылки с зажигательной смесью в полицейские щиты, перекошенные лица людей, бегущих к подземному переходу, чтобы спастись от очередной порции газа, — вот что было на его фотографиях. Разорванная рубашка студента, схваченного за грудки полицейским; бойцы отряда особого назначения, дремлющие, опершись в изнеможении на стенки пассажирского автобуса; валяющиеся тут же, рядом с ними, как ненужное барахло, винтовки; груды камней, собранные девушками-студентками, чтобы преградить путь демонстрантам. Брат без конца покупал пленку, фотографировал и проявлял снимки.
Они все находились у него в комнате, можно было не выходить из дома — достаточно было зайти к нему, посмотреть фотографии, чтобы иметь четкое представление о том, что творится на улицах. Все было точнее и достовернее, чем в газетах. Снимки рассказывали о происходящем пронзительнее и четче, чем газетные тексты. Наверно, с тех пор у меня появилась манера не особенно внимательно читать газеты.
От некоторых фотографий мурашки бежали по коже, другие снимки были грустными, третьи — страшными. Но все они отражали одно и то же. Из последних сил сдерживаемая ярость, ненависть, отчаяние. Кажется, я понимал, что подразумевает брат, когда говорит о своем стремлении к правдивости, я признавал, что выбор точки съемки и ракурса должен быть в высшей степени честным и нравственным, и соглашался с ним в том, что нельзя делать снимок ради снимка и любованием убивать его значимость.
Я понимал, что фотография для него — это летопись событий и не только. Фотографии были его оружием. Потому что повествовали о происходящем. Фотографирование было для него не хобби и не искусством, а родом борьбы. Его призванием. Без преувеличения. Иногда его работы попадали в газеты: в плохом качестве, отпечатанные кое-как, его снимки появлялись перед читателями. Он, преданный делу, как своему жизненному долгу, педантично нумеровал каждую фотографию, отмечал время и место съемки. Причем, это касалось не только опубликованных снимков, но и его личных. Под каждым кадром стояла краткая подпись. Например: «14 июня, перед станцией метро Кванхвамун, демонстранты бегут в подземный переход, полиция пускает слезоточивый газ в переходе».
Стол брата был весь завален фотоальбомами, в некоторые он поместил фотографии тех самых событий. Брат был со мной не особенно разговорчив, он не любил, чтобы входили к нему в комнату, но не противился, если я смотрел его альбомы. В особых случаях он даже доставал некоторые фотографии и довольно долго объяснял мне что-то. Его снимки сами по себе достаточно рассказывали, но иногда он, похоже, чувствовал необходимость прибавить еще кое что от себя. В такие моменты я весь превращался в слух. Меня необыкновенно волновало, что он так по-дружески говорит со мной. Сердце екало от счастья при одной мысли о том, что брат признает меня равным себе. Однако он не всегда так со мной обращался. Обычно он меня просто игнорировал, и я вспоминал, какая между нами пропасть.
8
Можно называть такие случаи решающими, можно фатальными, но однажды появился человек, который встал между мной и братом. Хотя брату, наверно, не понравились бы эти слова. По его мнению, это я был третьим лишним. И тут не поспоришь. Если вспомнить как все было, брат был абсолютно прав.
Ее звали Сунми. У нее была стрижка «боб», ни грамма косметики на лице, она носила светлые футболки, которые подчеркивали белизну ее кожи, а когда она улыбалась, казалось, что тебе светит юное весеннее солнышко, и в уголках ее глаз собирались бесчисленные морщинки; она была девушкой моего брата и хорошо пела.
И это не просто слова. Она часто пела для брата. Я страдал от ревности и зависти, слыша ее голос, льющийся из его комнаты. Он любил, когда она пела… И мне невероятно нравилось, как она пела для него. У брата было несколько кассет с записями ее песен. Одну из них я забрал себе. Ту, где Сунми поет песню, подыгрывая себе на гитаре. Некоторые записи они делали в комнате брата, иногда она приносила ему уже готовые кассеты. Она писала стихи и музыку. Ту песню, что была у меня, я слушал так часто, что помню ее от начала до конца, она называется «Сделай фото души моей, мастер». Сунми, вне всякого сомнения, посвятила эту мелодию брату. Если он был дома, то всегда слушал ее кассеты. А когда он уходил, их слушал я. По нашему дому постоянно струился звук ее голоса.