— О, Леша, привет тебе! — сказала она. — Ты не бойся, это я тут прыгаю, понимаешь, физкультурой занимаюсь… Скажи, а дядю ты никакого сейчас в подъезде не заметил? Никто мимо тебя не пробегал?

Леша покачал головой. Вид у него по-прежнему был испуганный.

Наташе стало совестно. Она тут в игры играет, дурака валяет, а бедного парня перепугала до смерти.

Она спустилась на площадку, погладила Лешу по голове. Он почему-то закрыл глаза.

«Ой, еще в обморок упадет… Достанется мне от Григорьевых — и поделом!» — подумала Наталья. Сказала:

— Слушай, хочешь конфету, а? Или шоколадку «Аленка»? Пойдем, я тебя угощу.

Леша молчал. Стоял с закрытыми глазами. И вроде как делался все бледнее и бледнее. «Ой-ой-ой!» — испугалась Наташа. Она обняла его за плечи и почти силой потащила наверх, в свою квартиру. Приговаривая при этом: «Леша, Лешенька, милый мальчик, все будет хорошо, сейчас я тебя чайком напою, шоколадом накормлю…»

Леша сидел перед стаканом горячего чая, молчал и смотрел на Наталью своими грустными черными глазами. Не пил и не ел.

— Ну что же ты, Леша? Неужели шоколада не любишь? Никогда не поверю! Не бывает таких детей. Леша, слышишь меня? Не выспался сегодня, что ли?

Леша кивнул.

— И я тебя напугала, да?

Леша снова кивнул.

— Извини меня, Алешенька, я вовсе этого не хотела! Просто какой-то шутник, какой-то дядя такой… шалун… все меня разыгрывает — ты знаешь слово «разыгрывать»?

Леша кивнул в третий раз. Наконец взял конфету из коробки, но почему-то не ел, держал ее в руке.

— Ешь, а то растает, — сказала Наталья. — Так вот, я говорю, дядя какой-то меня разыгрывает — все время цветы под дверь подкладывает. Ну, вот я и решила его поймать. Подруге моей, Ирине, обещала выяснить, кто такими глупостями занимается. И вот, представляешь, услышала шум за дверью, выскочила, смотрю, никого нет. Ну я и бросилась вниз и на тебя угодила. Извини меня еще раз, что так напугала!

Леша положил конфету на блюдце и что-то пробормотал совсем тихо.

— Ну, если конфета тебе не нравится, вот тут еще «Аленка»… А может, тебе печенье открыть? «Янтарное»? Нет? Так ты сказал что-то, извини, я не расслышала?

— Я сказал, что, во-первых, вы меня, Наталья Андреевна, не напугали нисколько. Просто я не ожидал…

— Зови меня тетя Наташа, я же тебя младенцем на руках баюкала…

— А во-вторых, Наталья Андреевна, — окрепшим голосом продолжал Леша, — я прекрасно знаю, кто этот шалун.

— Прекрасно? Знаешь? О, как ты выражаешься… Так ты его видел, да? И ты знаешь этого человека?

— Конечно, я его знаю. Насколько это вообще возможно. Знать самого себя.

Наташа была в шоке — в основном от книжной манеры Леши выражаться. Она чувствовала себя крайне глупо — все за малыша детсадовского его держала, а он, оказывается, разговаривает, как настоящий взрослый интеллигент. Именно из-за этого шока смысл сказанного остался ей не до конца ясен.

— О, Лешенька! Прости меня! Я совершенно отстала от развития событий. Сюсюкаю с тобой, как с малышом-дошкольником, а ты-то, оказывается…

Леша кивнул. Прощаю, дескать. Подумал и сказал:

— Ничего страшного. Мы же с вами не общались практически все эти годы — с тех пор, как я вышел из младенческого возраста. Так — здравствуй, до свидания — на лестнице. И потом — у меня немало сверстников, чей интеллект и словарный запас мало отличаются от детсадовских. Откуда вам было знать, что я не из их числа?

— Ну, должна была сообразить. Ведь у тебя такие дедушка с бабушкой интеллигентные… начитанные и вообще… так ты говоришь, знаешь человека, который мне цветы подкладывает?

Леша отвернулся. Покраснел. Молчал некоторое время и наконец вымолвил:

— Наталья Андреевна, вы меня не расслышали, наверно. Я сказал: я его знаю в той степени, в какой можно знать себя.

— Что? Как? Подожди… то есть это что — в буквальном смысле?

— В буквальном, Наталья Андреевна.

— То есть… нет, наверно, я чего-то недопонимаю… не хочешь же ты сказать… что… это ты сам цветы мне под дверь таскаешь? А, погоди, я поняла. Тебя кто-то об этом попросил… уговорил тебя… И ты не хочешь выдавать этого человека…

Леша опять молчал некоторое время, водил пальцем по скатерти, не поднимая глаз на сидевшую напротив него Наталью. Наконец вымолвил:

— Нет, Наталья Андреевна, все не так. Мне сейчас страшно стало, в животе екает очень неприятно… и очень мне хочется соврать, тем более вы мне такой выход замечательный подсказали: придумать сейчас какого-нибудь дядьку постороннего, даже по имени его не обязательно называть. Но я должен преодолеть свое малодушие. Я должен сказать вам сейчас правду. Потому что или сейчас, или никогда. И можете сколько угодно смеяться надо мной. Нет никакого дядьки. Это я, я лично, Алексей Григорьев, подкладываю вам цветы под дверь.